Вдруг сила железы затопила и замедлила вращающиеся Солнечные косы полуденных клеток. Поэтому Имп Плюс не увидел сути в этом высвобождении мощности железы. В то же время крылья или листовидные спицы застыли во всем многообразии своих форм, и одно сейчас проросло в и сквозь то, что было континентом и сияющим резервуаром того, что было головным мозгом: потому это крыло или шея в этот миг вялой остановки было телом моста, проткнувшего или опоясавшего нижнюю перекрестную пластину субстанции, освещенную поочередно двумя косвенными трубками, входившими в подкожух, где был дисковый насос. Но потоки из трубок в мозг или, если уж на то пошло, — к растениям, сейчас едва двигались, не более, чем другие пределы плоти, шестерни, очерк или листовидные отростки. И ссыпание песков, чтобы очистить оконное стекло, присоединило бессмысленной силой упрямой мерцающей железы, сгущающей сопротивление, и присоединило с собирающейся закрепленностью диапазона различий его незадействованной новой бытности, чтобы думать, словно бы вместо него; и он давился.

Он знал давился, но не что оно значит, поэтому не мог подавиться словом, но подавился.

Брешью.

Хотя давился не старой брешью преград, которое было тем, как импульсы некогда поступали на частоте с Земли. Подавился сейчас брешью, которое и было преградой.

Брешью, которую он не хотел, которая разбухла его до отказа.

Что-что брешь сделала?

Покуда то, что он видел, несмотря на какую-то нужду прекратить использовать ультразрение, было обратным разбуханию. То было сжатие, насчет чего он склонялся действовать. Поскольку он давился, не зная, что такое давиться. Но был не склонен, разве что быть.

Поэтому сквозь весь млечный дым великой мысли, падший, воспрянувший, стоящий рассеянным, поток Солнца совершил единственное движение. Или почти единственное: поскольку, не склонный действовать, Имп Плюс, однако, склонялся в другую сторону, и когда Солнце затем стало менее светлым, Имп Плюс знал, это может быть не само Солнце, не отвод огромной руки; поскольку глиальные клетки и нейроны — он знал нейроны, — и те другие клетки какой-то отпрыснувшей перестановкой, подобному самим ранним нейронам, не палящим, но способным делиться — все прежде были в своем полудне. Поскольку он так думал. И раз у Солнца имелось все время от еще не текущего полудня, уменьшающийся свет был из-за Имп Плюса, а не Солнца.

Имп Плюс склонялся ко сну. Ранняя ночь скользила по замедленному разливу Солнца. Давился ли он светом, который был вынужден стоять медленнее и медленнее?

Поскольку он давился. И то, что разбухало, и разбухало ко сну, смешивало его обильней, как он ощущал, и обильней, а вот замедленный и долговременный свет окутал и охватил его так, что он дышал его газом вечно, но остановился.

Но остановился и остановился.

Поскольку он не мог дышать; поскольку каким легким полагалось ему дышать?

Но чтобы посмотреть, легкое не нужно, думал он: поскольку, пристально глядя сквозь свет, каким, ясно, он не мог дышать, он видел, как сжатие повсюду склоняется из себя, чтобы разбухнуть, как втянутый вдох. То есть он немного разбух, но ощущал, что давится меньше. Но затем оказался там, откуда начал. Однако, посмотрев, казалось, дышал, когда вновь посмотрел из своей склонности заснуть; и в огромной млечной приостановке, которая была мыслью его собственного роста, он увидел части крупнее, чем какая-либо млечная приостановка ранее содержала, когда он впервые видел, как она завладела им, как оттенок. Но размеры не были все одинаковые. Он видел, что более крупные состояли из меньших, и, пока он смотрел, эти меньшие перестали избегать друг друга и склонились внезапно вместе, расщепили свои текучие оболочки, и слиплись, и соединились.

Где-то, помня, что смотрение заставило его дышать, что означало, что он не давился, косы Солнца насадили свой свет на веретено; и частицы млечного дыма отскакивали одна от другой, не сталкиваясь; и более крупные частицы — он знал взрыв — взрывались, вновь образуя меньшие.

И Имп Плюс разбух и склонился также сжаться и разбухнуть или снова сжаться, и толпы вырвавшихся долей соскользнули обратно воедино, и веретенообразное Солнце замедлилось.

Имп Плюс видел, что нет, это просто потому, что он мог дышать, он мог подавиться. Но поскольку он мог подавиться, он мог спать, а это — не так ли? — еще одно склонение среди склонений. Но давление было сном, сон был ночью, ночью не видеть. Раз видеть и смотреть были зрением, следовательно отчасти одним и тем же, и смотрение заставляло его дышать, а он не мог давиться, если не мог дышать — вот почему он должен смотреть.

Что значило, ему нельзя спать.

Хотя смотреть — не видеть. И большие и маленькие частицы не решили собраться им или рассеяться.

Что было двумя склонениями среди склонений. Склонения, наводнившиеся медленно-пламенной железой, которая казалась, как и его зрение, неограниченной.

И если присоединить, как микровзор за капсулой в ту длину синего полуденного пространства, где где-то какой-то облачный синекрапчатый Центр висел, как зафиксированная железа, а затем также подключить к сладкому поливу глаза какого-то тела, питающего Имп Плюса пульсацией своего цвета, сжатого поперек провала зрачка кольцами мышц в клетке, как эксперимент Орбитальной Исследовательской Станции, способной изменить размер.

Разделенный, Имп Плюс в одной расширившейся мембране слышал, как голос, сказавший «Суета», говорит: «Хорошо, что я не собрала сумку». Он выдавил что-то утраченное. И в другой сжатой мембране услышал, с пульсирующим давлением — бомбардирующей сверху донизу его светящуюся голову, как голос произнес: «Но в чем будет преимущество капсулы, способной изменять размер?» Тот же голос, который он тоже почуял, сказавший (и так въедливо, что Имп Плюсу захотелось отдернуть голову, чтобы выбраться из камеры давящей его меловой пыли): «Мозг может сигнализировать о нехватке сахара, но не о нехватке кислорода, поэтому мы будем наблюдать за любым накоплениям СО2 у тебя». Напряженно ждавшиеся слова. Он давился, даже когда у него теперь не было мозга, а вместо этого шея за шеей, без головы и не похожая на шею, которую он однажды был готов спасать.