Или же операция в последний момент обратила план вспять и спасла тело, а не мозг?

Он давился сквозь бархатистые воды глаз, чья притягательная ячейка была утрачена навсегда, — он давился из-за слов голоса Путешествуй по свету налегке. Он давился сквозь последний скрежет размола разрушающихся зубов, заячеенных на оси между валами — в этом было дело. Перемалывающее деление нездорового тела на нездоровое желание: он видел это в окне капсулы, подобно прицельной сетке, которую упустили — он видел, как

НЕЗДОРОВОЕ ТЕЛО

НЕЗДОРОВОЕ ЖЕЛАНИЕ

тает в ясном стекле, и припоминал лишь размол, делящий нездоровое тело нездоровым желанием, включив полный привод по мягкому песку и твердой дороге, чтобы оторваться от наблюдателя в дюнах, тоже включившего повышенную передачу: но прочь зачем? чтобы найти по всем громоздящимся головным болям того тела последних выходных над желанием в постоянной ячейке хотения, отъехав назад к Проекту поименованному «Путешествовать по свету налегке», лишь пока это стало его затаенным желанием над телом, от которого эту желанную затаенность должно отделить.

Обратно к концу выходных, стало быть, к затаенному полю роста, Имп Плюс тогда подавился, словно бы не намеревался, словами накопление СО2. А теперь из-за О, что было вокруг него повсюду. И в нем. Но связанное в брешь.

И сейчас, заново отращенный, но держащийся поодаль от сна, он знал только, что подавится, если не сделает еще одно. Но потом еще одно. Много. Вот в чем дело. Сделай побыстрей, а не то.

И посреди огромной бомбы железы, которая подобно его мультимикровзору казалась безграничной, а поэтому незадействованной, он осознал, что она, к тому же, не как его зрение; поскольку железа не могла иметь фокуса: если не там, где она хотя бы происходила обратным фокусом в своем источнике. Так как железа посылала свой всеэнергопоток из того же старого центра, которым раньше был, а теперь не был мозг.

Однако больше: это различие между железой и зрением поворачивало Имп Плюса, как дыхание, к железе и ее полю его самого и обратно. Вперед или назад мимо оптического перекрестья. Там обесцвечивание уже давно превратило близлежащие волокна в бледнейший оливковый. Но будучи повернутым к цевочным колесам таких многих радиусов, он на миг своим зрением не увидел бы, что колесам не хватало ободьев и исходящих из центра спиц таких многих длин, растянутых на много цветов, закрепленных на мимолетный миг на осевых точках цевочных колес, но затем выстреливавших, как выдернутые стебли, или как длинные низкие животные с пластинами вместо мембран, скользящие в воде, водах всех полей разлива.

Видя, что странные слова радиусы цвета были истинными, он не мог остановиться, чтобы узнать, почему.

Поскольку различие, найденное им между огромной железой и мультивзором, обратило Имп Плюса к новому отличию. Оно было в веретенообразных Солнечных косах того, что было полуденными клетками, теперь послеполуденными. То, что он видел в замедленных Солнечных косах, выглядело вызванным светом млечного стоящего дыма его великой мысли, но также образованием того ослепляющего сгустка и губки света, пока ультрамикронные частицы отказываются от пружины своих ячеек и кляксных остовов. Откуда он знает ультрамикроны? Увидел же он то, что те Солнечные косы с обратным притяжением, испускающие лучи в поля его пространства, были косами двух Солнц, а не одного.

И новое было солнцем из него. Его собственным.

Солнце, что было им.

Раньше он видел его в частях и волнах, длиннее, чем у Центра, но короче, чем длинные локти и плывущие кости ног, которые были лучами великого Солнца, некоторые больше, некоторые меньше, но и те, и другие больше его собственной единственной разновидности.

Которым они подходили — и в чудесной косе углов, которые в последний раз давали ему темнеющее соотношение известного тела над известным телом, и телу подтелом, под глазами дюны: потому на тот миг, который, как он узнает, был его последним и наиболее завлекательной давлением, он припомнил ее теплые волны и свои, свободные и неплотные, словно те тела не были утрачены для него всегда.

Стало быть, он знал, что то, что затем видел то, что пытался узнать раньше. Эта мысль вступила в действие еще до того, как он это узнал, и воздействие было толчком без источника, повернувшим его, как раскладывание слева и далее, или, словно мысль, которая заряжала его узнавать. Она пробегала сквозь сгущающийся гель и выдувала ультрамикроны с хрустом, обратным хрусту так, что они зависали вновь, рассеянные в пружинистых ячеистых сетях. И Солнечные косы, и разливы Солнца вновь двигались, хотя Имп Плюс получил передышку, зная, что вызвало перезарядку заряда. Поскольку этим оно и было, перезарядкой заряда.

И причина тому — встряска, бывшая мыслью.

Мыслью, которую он не только мог, считать собственным ростом, но и должен.

Однако его меняющиеся конечности разве не измышляли его?

Но запинка была способом говорения, слабым звуком того, как кто-то однажды говорил. Или того, как что-то отрастило имя.

И сейчас так много вытекало из нового состояния, что он мог лишь думать, что должен попытаться узнать, что он знает. Серебряные линии — две — рисовали его мысль; но пока еще нет, поскольку теперь он думал бы только о Солнечных трубках. Трубки двигались вновь, или то, что было вдоль них. Он дышал.