— Да ладно тебе, хороший мужик, — отмахнулся Бучила. — Горюшка вдоволь хлебнул, одичал, говнищем обмазался, с башкой нелады, а может и отродясь такой был. Ты с ним поласковей. Доброе слово и кошке приятно, а тут человек.

Федор сдавлено заматерился в ответ, и поспешил к телеге, подальше от «хорошего мужика», увязавшегося за Рухом навроде верного пса. Лес вокруг потемнел и насупился, хотя солнышко пригревало сильней и сильней. Вершины корявых сосен качались вразнобой, внушая зыбкое беспокойство. Кроме заложных, чувствовалось присутствие кого-то куда более опасного и злобного, смердящего падалью, ужасом и жаждой убийства. Совсем рядом и одновременно далеко.

Каблук мерзко чавкнул, погрузившись в вязкую жижу. Бучила недовольно поморщился, разглядывая испачканные сапоги. Низина не успела просохнуть, от земли тянуло сырым холодком. Возле дороги раскорячилась брошенная телега. Такая же как у Федора. Подозрительно. Рух усмехнулся собственной шутке. Ага, подозрительно, тут все телеги на тысячу верст вокруг одинаковые. Вот он, груз пропавших возчиков. Откуда-то наносило гнильем. Пантелей весь сжался, стал меньше ростом и наступил Руху на пятку.

— Ты чего?

— П-плохое м-место, — выдавил Пантелей.

— Серьезно? Надо же, а я и подумать не мог, — Бучила любопытно сунулся под грубую, набухшую от влаги холстину, укрывающую повозку. Пальцы коснулись металла, очень тонкого и ажурного, чуть задержались и нащупали гладкое дерево. Странный предмет легко сдвинулся с места и Рух вытащил на свет божий икону. Святой, сложивший руки в молитве, смотрел сурово и осуждающе. Хламида отлетела в сторону. Повозка была забита иконами на любой, самый взыскательный вкус: для истово верующих с Богоматерью, для любителей запретного, с чертями, волокущими распутных баб прямо в ад.

Заскрипели раздолбанные оси, подъехал Федор, кубарем скатился с облучка и похозяйски полез в брошенную телегу. Даже скромно стоящего в сторонке Пантелея бояться перестал. Версия с разбойниками рушилась на глазах.

— Вот ты, Федор, чужое бы взял? — спросил Бучила.

— Я? — оскорбился такому повороту Федор. — Да ни в жисть! Я чуж…

— А за пазухой чё у тебя?

— Ой, ёптель! — Федя искренне удивился, заметив за отворотом зипуна край небольшой иконы в серебряном окладе. — Причепилась, кады в телегу полез!

— Бывает, — согласился Бучила. — Я не в претензии. Как в писании сказано: не суди и не судим будешь!

— Золотые слова! — Федор вернул икону на место.

— Еще раз такое выкинешь, убью, тут уж не обессудь, — Рух задумался. — О чем это я? Ах да, чужое добро. Если тати возчиков порешили, то почему к ним иконы не причепилися, как к тебе? Зачем душегубством руки марать, если грабить не стали? За доски деньгу можно великую взять.

— Знать не разбойники то, — поддакнул Федя.

— Выходит нет.

— Странностей не замечаешь, Заступа-батюшка? — Федор поводил острым носом, словно принюхиваясь.

— Вроде нет, — признался Рух. — Люди пропали, кругом шастают ожившие мертвяки, кто-то раскапывает могилы. А так нет, никаких странностей, расстройство одно.

— Лошади нет! — Федя победно хихикнул. Вроде ого, умный какой, подметил важную вещь.

Лошади действительно не было. Оглобли сломаны, упряжь оборвана, окровавленный хомут валялся в грязи. Ну нет и нет, может сбежала, пасется теперь, шалая от свободы, где-то в лугах. Бучила напрягся в нехорошем предчувствие. Тянуло гнильем. Федина кобылка испуганно всхрапнула и запряла ушами. Позади, в кустах, кто-то был.

— Не оглядывайтесь, — вполголоса посоветовал Рух. Лучше б молчал…

— Чего? — Федя резко обернулся и издал странный, шипящий стон. Будто в кузнечный мех ткнули ножом. Говорили тебе…

С другой стороны дороги, на просвет, вывалилось колченогое, грязнущее, растрепанное обрыдище о двух ногах, двух руках и голове. Воскресший мертвец во всей красоте. Лицо жутко раскромсано, половина щеки и нижней челюсти выдраны. В дыре мерзко хлюпало, среди лохмотьев отмершей плоти клацали хищно удлинившиеся, острые зубы. Руки скрючены сухими ломкими ветками, на кончиках пальцев начали отрастать черные когти. Из развороченной бочины торчали осколки ребер и вихлялись ошметки гнилых, поеденных зверьем потрохов.

— Башку ему секи, Заступа-батюшка, — взвизгнул Федя.

Бучила замешкался имея на заложного несколько иные виды.

— Дай сюды! — Федя попытался вырвать тесак.

— Руки убрал! — вызверился Рух. — Живьем мертвяка брать. Хватайте с двух сторон, жмите к земле.

— Заступа, — простонал Федор.

— Быстро! — крикнул Бучила. Пантелей, парень исполнительный и десятка не робкого, шагнул навстречу заложному.

— Ой горюшко, — Федька прыгнул с другой стороны.

Мертвец глухо завыл и на мгновение растерялся, не зная кого уцепить.