— Вот падлюка, — расхорохорился Федор. — Как он под монаха подделался, я и не углядел! Ну страховидла кака!

— Водзягой зовут, — сообщил Бучила. — Вырастить такого может только сильный колдун, вызвать из тьмы, кровью и человечиной откормить и в узде удержать.

— Чернец-старичок! — ахнул догадливый Федор.

— Он, дерьмища кусок, — кивнул Рух и плотоядно причмокнул. — Мне б его на часок, ох и интересный вышел бы разговор.

— А я у него, сволочи такой, благословенья просил, — Федя едва не расплакался. — Помру я, наверно, теперь?

— Все помрем, — в свойственной паскудной манере успокоил возчика Рух. — Да не боись, ничего не будет тебе. Эта сука на воздягу защиту набросила, даже я не учуял. Ну-ка, Федь, рясу мне принеси. Иди-иди, нету тут никого.

Федя нехотя вскарабкался по обрыву, в руки брать рясу остерегся, подцепил сучковатой палкой и притащил. Бучила не из брезгливых, сцапал жесткую, колючую ткань и принюхался. Пахло беленой, пряной полынью, терпким дубовым отваром и горечью зверобоя. Старое и надежное средство скрыть колдовство. Таким макаром, перед самым татарским нашествием, двое волхвов притащили в Новгород оборотня-берендея, который едва не лишил жизни малолетнего княжича Александра, будущего победителя тевтонов и свеев.

— Колдуны, сволочи, — Федя сплюнул. — Вечно козни против роду людского плетут.

— Угу, нужны вы им больно, — фыркнул Бучила и выбросил рясу. — Как будто у колдунов своих делов нет. Курганы разрытые зришь?

— Ну.

— Ищет что-то в могилках.

— Видел я, глиняные бусы да костяные ножи. Эко богатство.

— А он не золото ищет. Может вещь какую из старых времен, а может нужного мертвяка.

— Мертвяка — то пошто? — удивился Федор.

— Если слово заветное знать, крови свежей добавить и жизнь у человека на могиле забрать, то можно покойника с того света вернуть.

— На хрена?

— Темный, Федя, ты человек. Мертвецы многое помнят, из того, что православная церковь огнем и железом выжгла и правильно сделала. А лгать не умеют. Силу и знания можно великие взять!

Федор наморщил лоб, задумался и мечтательно причмокнул:

— Я б Акулину Сакулину вызвал. От баба была, кровь с молоком, сиськи по пуду, по селу шла — все кобеля стоечку делали. Дюже ласковая, говорила уж больно я по мужской части силен. Ни до нее, ни после, от живой бабы такого не слышал. В позапрошлом годе от гнилой горячки душу Богу и отдала. Вот бы поднять из могилки, да вызнать, правду говорили иль нет? Поможешь, Заступа?

— Легко, — обманул без зазрения совести Рух. — Эх, знать бы что колдунишка иметый искал. Земля тайны много хранит, и с поганых времен — языческих, и с еще более древних, чуть ли не с ледника. Помню возле Ладоги, рыбак нашел на берегу фигуру железную — вроде баба, а вместо ног щупальцы, титек штук шесть, рожа страшная. Самому в хозяйстве не пригодилась — снес на торжище. Попала фигура к барончику одному, он диковины собирал: змиев сушеных, камни с картинками, всякое барахло. Ну и дособирался. Седьмица минула, стали домашние на головные боли жалиться и какие-то голоса. Сначала кот убежал, коты скотинины умные, опосля собака на цепи удавилась. А ночью боярин умишком тронулся и всю семью топором переубивал. Народ на крики сбежался, а он в горнице, кровью бабу железную мажет и на непонятном наречии голосит. Упекли в монастырь, а хреновину железную — колдовскую, забрали люди из Всесвятого приказа, тайной службы новгородского патриарха.

— Думаешь нашел? — заинтересовался Федор.

— Точно нет, иначе бы колдуна с мразотой его, и след бы простыл, — Рух мгновение покумекал. — Историю вижу такой: приперся колдун с воздягою в поводу, для охраны и землю копать, чудище дурное, чего велел колдун, то и сделает. А возчики оказались не в лучшее время в отвратительном месте. Увидели лишнее, колдун воздягу и натравил, иконы не помогли. Иконы без самострела вообще ненужная вещь. Колдун мертвяков разорванных сшил, пусть бродят вокруг, отпугивают зевак. И все бы сложилось, если бы мы не пришли. Он меня сразу учуял, но чудище натравить не спешил. Связываться с упырем не хотел, пока мы не стали по могилам шарить и мертвякам головы сечь. Теперь убежит и схоронится, век не найти. Но чую вернется, когда воздяга окрепнет, дела не закончены.

— Авось подохнет, чудовище? — затаил дыхание Федор. — Больно знатно ты его рубанул. Башка на нитке висит.

— И не надейся. Очухается, начнет нас искать. Да не дергайся, — поморщился Рух. — Не скоро случится, должно и не в этом году. Воздягу простым железом не взять. Надо было голову сечь и тут же предать тело огню, пока новая не отросла. Кстати об огне. Хватит лясы точить. Мертвяков вместе сложить и дров натаскать. Я за горючкой слетаю. Быстро Федя, быстро.

Пантелея подхватили под руки и уволокли по откосу в тенек. Когда Рух вернулся, сгибаясь под тяжестью пузатых горшков, Федор уже стащил мертвяков в кучу, обложив грудой хвороста и сухих, чуть подгнивших лесин, сверху водрузив вывороченный сосновый пенек.

— Молодец, — похвалил Бучила и сбил сургучевое горлышко. — Лей, не жалей!

Густая, словно сметана, смесь из смолы, серы, селитры и толченого угля полилась на дрова. Вспыхнет — залюбуешься, личный Рухов рецепт, плод ночных бдений, ошибок и ожога на половину спины. Ну вот и готово. Бучила замялся, но Пантелей все понял и сам. Подполз, волоча перебитые ноги, кивнул на кострище и тихо спросил, глотая слова:

— М-мне залезать?

— Залезай, Пантелей, — Рух взгляд не отвел.

— М-мертвый я?