Реал. Москва.

— Гражданин Извольский, для ознакомления вам были переданы копии материалов дела и предоставлено помещение. Вы со всеми ознакомились материалами ознакомились? Время еще нужно?

— Да. Нет.

— Простите?

— Да, ознакомился. Нет, не нужно. — голос старика звучал глухо и безжизненно, словно монотонная речь старинной механической куклы. Извольский как-то сгорбился, съежился и обмяк- словно из мягкой игрушки выдернули стальной каркас, делавший ее твердой и объемной. За десять дней он разом постарел лет на двадцать, превратившись из возрастного ухоженного бизнесмена в потертого небритого бомжа. Элитная одежда и обувь без должной заботы выглядели уже сущими обносками, дополняя помятое морщинистое лицо с кругами под глазами от бессонных ночей и десятидневной щетиной.

— Владилен Романович, вы меня понимаете? — бывалый оперативник вглядывался в старика с нешуточной тревогой. Обвиняемый откровенно плыл и плыл нехорошо. Сумасшедший подозреваемый на суде- морока та еще.

— Может, вам нужно что-нибудь?

— Нужно? Мне? Уже не нужно… Ничего не нужно… — беспорядочно бормотал старик, путаясь в словах, а потом вдруг заговорил с жаром, торопясь и давясь словами, лишь бы успеть сказать, до того как перебьют:

— Вы ведь меня презираете. Презираете, знаю. Вам не понять. Вы не можете понять. Пока была Марта- был смысл. Да, пока была Марта. Вы не понимаете ничего. Она же так смущалась, когда просила денег на свои концерты, содержание учеников из провинции. Господи, какие-то жалкие гроши, копейки делали ее такой счастливой! Я- да мне плевать было, не понимал я этой музыкальной чуши- у меня ведь и слуха-то нет — я грелся в лучах ее сияющего лица! Она же искренне считала меня… Она любила меня! Вы не поймете, она ЛЮБИЛА МЕНЯ! Такого, какой есть. Двадцать лет прошло- а я не могу посмотреть ни на одну женщину. Не хочу смотреть- одни уродливые карикатуры! Когда пришла эта беда, я не понимал только одного. За что?! Я бы понял, если бы я- тогда уже было, за что- да уже раз на десять было! Но она?! Марта?! Это же ангел, чистый свет во плоти! Как так?! Я не смог ее вытащить- банально не хватило денег. Грязной резаной бумаги… Той самой, что я десять лет просто раздавал на всю эту благотворительность. Понимаете? Если бы я не слушал ее и не раздавал- она была бы жива. Пусть не любила меня, пусть ненавидела- но жила!!! И тогда… Да, тогда я решил- нет, не решил- поклялся, что позабочусь о нем- о единственном, что от нее осталось! Что он будет иметь все самое лучшее, что вся моя жизнь будет только для него! Плоть от плоти ее… Справедливости не существует! А значит никаких эмоций, никакой жалости! К черту все- важна эффективность! Прибыль! Благотворительность не работает- верьте мне, я испытал это на своей шкуре! Двадцать лет. Лучшее образование, лучшая одежда, лучшие машины- все лучшее! Лучшие женщины. Вы говорите- он изнасиловал… Может, он просто мстил этому миру, который оставил его без матери.

— Как же ты теперь посмотришь ей в глаза? — задумчиво протянул следователь:

— Ты же вырастил из ее сына конченного ублюдка!

— Неправда! — сорвался вдруг на визгливый фальцет Извольский:

— Ложь! У него было все-все самое лучшее! Я сделал для него все- слышите, все! Все, что было в силах человеческих! И даже больше! Я по двадцать часов в сутки не спал! Я под стволами ходил, чтобы у него было все! Меня заказывали четыре раза, а я выжил! Все для него!

— И? — голос следователя, напротив, был холоден и спокоен. Отдельные слова падали словно камни:

— Что. Ты. Вырастил? Законченного эгоиста? Потребителя? Насильника?

Смотреть на брызгающего слюной старика было противно, но он заставил себя взглянуть в глаза старого Извольского. И жестоко добил:

— Ты уверен, что именно о таком ублюдке она мечтала?

Старик завыл. Упав на пол, он свернулся в позу зародыша, раздирая лицо ногтями. Ворвавшийся дежурный попытался, было, усадить его, но следователь отрубил:

— В камеру!

Реал. Москва.

Истерического старика уже давно выволокли, но раздражение следователя никак не проходило. Пальцы жили своей жизнью и на экране визора вдруг, как живая возникла она- Марта Извольская, в девичестве Марта Карловна Нойберг- дочь обрусевшей и обнищавшей немецкой фамилии. Странно, но на фотографиях она была то откровенно нехороша, то поразительно прекрасна. Битый жизнью офицер всерьез грешил вначале на грим и ретушь- но на большинстве профессиональных фото она, как раз, и казалась непривлекательной и пустой куклой. А вот в джинсах, майке и в окружении голоногих детей — он жадно всматривался в бесхитростное конопатое лицо и словно видел улыбку матери. Своей, рано ушедшей, но намертво врезавшейся в память. МАМЫ. Той, что любит безо всяких условий. Той, что воспевают поэты и бродяги-сидельцы. Черт. В сети можно найти совсем не все- но десяток звонков по старым друзьям, давним знакомым и знакомым знакомых их знакомых постепенно дополняли образ, делая его все более целостным и завершенным. Логика говорила, что все это лишь пустая трата времени, но душа требовала во всем этом разобраться и понять.

Жизнь, что покруче любого романа, связала состоятельного уже бизнесмена и провинциальную учительницу музыки. Он приехал в ее захолустный задрипенск по совету бухгалтера, чтобы через благотворительность оптимизировать налоги. И без нее уехать уже не смог. Провинциальная простушка, воспитанная бедными немцами, она трогательно старалась быть ему настоящей женой и очень огорчалась, что никак не удавалось забеременеть и так же искренне торжествовала, подарив мужу долгожданного наследника. Драгоценности, Мальдивы и рестораны- эта сказка была не про нее — она жила и дышала классической музыкой, растворяясь в ней без остатка. Она дышала другими людьми и ради других людей- и когда сообразительный Извольский в день ее рождения тайком притащил дорогущий Veber не домой, а на сцену ее небогатой музыкальной школы, вывел ее в зал и снял повязку с глаз, а она расплакалась от счастья на его груди- он жалел только о том, что не купил премиальный Стенвей. Хотя прекрасно понимал, во что очень скоро превратится дорогой инструмент в самой обычной музыкальной школе. Она сдала в автосалон подаренную ей машину- причем за полную стоимость, разбередив до слез и соплей циника Колю Бережного — того самого, что мог эскимосам снег оптом продавать. Когда подъехал огненно-красный мерин Коля Бережной ждал всего — но не растрепанное веснушчатое рыжее чудо, отчаянно краснеющее оттого, что куда мне такая машина, а там такие хорошие ребятки, но они сельские, а общежитие только коммерческое, но учиться они хотят. Поняв благо половину сбивчивой речи, Коля сам вынес ей всю сумму наличкой и отвез ее в банк, а потом в скромный тогда еще особняк Извольских.

— Ты ее береги, Владя- ошалевшее бормотал Бережной, вручая Извольскому отчаянно трусившую от своего самоуправства Марту.

— Сберегу — пообещал Владилен, одной рукой нежно обнимая краснеющую жену, а второй от души пожимая лопату Коли Бережного.

Не сберег. Они жили в достатке, но не более — видимо есть что-то действительно мотивирующее в ненасытных стервах, которым никогда не бывает достаточно- Марта довольствовалась малым и в благотворительности своей, благодаря немецкой прагматичности, тоже видела края. А потому денег на жизнь и расходы хватало, остальное крутилось в деле. Марта скрывала все до последнего- думала нервы и пройдет. Не прошло. Потеряла сознание. МРТ. Нужна срочная операция в Израиле. Счет на дни. Он продал и перезаложил все, что можно. Занял где можно и даже где совсем нельзя. Просто не успел. Она ушла всего за пять дней- но голову его сдвинули неосторожные слова доктора- если бы деньги у вас были в самый первый день — ее можно было бы попытаться спасти. Как и почему это было сказано- теперь уже и не вспомнить. Но Владилен Извольский, отец пятилетнего ребенка, больше никогда не занимался благотворительностью. Не подавал нищим. Раздал долги- люди поняли и почти никто не попросил проценты. Почти. Бизнес Извольского изменился- добродушный пузатый торгаш стал неожиданно поджарым цепким и агрессивным дельцом. Если бы были деньги- можно было бы спасти. Только это стучало теперь в его голове. Он рисковал, влезал в самые авантюрные проекты. И выигрывал. Ибо у него была великая цель. Он теперь твердо знал, что жизнь можно купить. А благотворительность- не работает. И хотя его денег уже с лихвой могло бы хватить на много тысяч самых дорогих операций в самых дорогих клиниках- он не мог да и не хотел останавливаться. За десятилетия он свыкся с новой целью- зарабатывать и копить. Копить и зарабатывать. Деньги- это безопасность его семьи, в которой остался только малолетний Леша Извольский. ЕЕ сын. Деньги- это жизнь. ЕГО жизнь. На свою жизнь ему было глубоко плевать- слишком много раз она стояла на кону и висела на волоске. Бандиты, наемные убийцы, продажные менты, прочая грязь — плевать, все это деньги. А деньги не пахнут. Важен лишь процент дохода. Когда бесхребетное государство позволило ростовщичество, он с головой погрузился в микрозаймы и больших тварей, чем его коллекторы, в городе, пожалуй, что и не было. Но они приносили прибыль. Сотни процентов прибыли. Это было сверхэффективно. А люди… плевать. Благотворительность не работает. Этот урок он заучил твердо. Он окружал себя дорогими вещами, баловал свое тело дорогим алкоголем и, очень редко, дорогими женщинами. Но после Нее это были лишь куклы для удовлетворения физиологических потребностей стареющего организма. Словно премиальная сантехника. Но на все это он тратил не более десяти процентов дохода- бизнес должен развиваться, прибыль должна расти. Был ли он одержим? Да.

За окном расстилался обычный московский пейзаж. У окна, умостив подбородок на сцепленные в замок руки, сидел слегка седеющий уже следователь, задумчиво глядя вдаль. Иногда он тихонько вздыхал и сквозь сцепленные зубы вырывался полушепот:

— Ох, Извольский… Ох и нахреновертил же ты, старый ты дурак, Извольский…

Реал. Москва.

Два дня старик то выл, то замыкался в себе, превращаясь в безмолвную статую. На третий день Извольский потребовал допроса, дабы сообщить важную информацию. К следователю вошел идеально выбритый и причесанный благообразный крупный бизнесмен Извольский Владилен Романович- от истерики не осталось даже воспоминаний.