— Кто обманул?

— Тетя… и князь Федор. Он сам признался… Спроси у него! Он и тебе скажет!

— И, дитя мое… Правду такой человек не скажет. Я и сама знаю, что обидели Прасковью.

Трудно ли обидеть сироту. Ты о матери плохо не думай. Болтают — согрешила… Это не их ума дело. — Лицо старухи озарилось мягкой улыбкой. — Ни на кого из Таскиных не была похожа, словно и не из их рода. Добрая, ясная душа… Я в те годы совсем нищая была, так она, когда ни придет, всегда с гостинцем. Такое не забывается… Бывало, обнимемся, да и грустим вместе… Нет, режь меня на части — худого слова о Прасковье не скажу. И ты… Встретишь ее — приласкай, пусть даже с нищенской сумкой вернется, а ты на золотом троне будешь сидеть.

Боккоя пытливо взглянула в лицо девочки.

— У меня, бабушка, откуда золотой трон возьмется?

— Не бойся, бедной не будешь.

— Батюшка сказал, все забирает себе тот приезжий человек.

— Не все… Не все! Скот да постройки — не главное. Есть добро и другого сорта. Для тебя его Хоборос копит. Придет срок — целый город купить сможешь. Ты тетку не зли и не обижайся, когда кричит. О тебе она заботится…

— О чем ты, бабушка?

— Тсс! Это тайна. Не проговорись, — зашептала старуха. — Есть клад. Золото, много золота. Лежит до поры, есть не просит. Ты не ищи, сам найдется. Если не от Хоборос, от меня получишь. Как-то мать твоя мне сон рассказывала: «Привиделось мне, будто ты взяла у меня маленькие ножницы и не хочешь вернуть». Я тогда не поняла, я всегда недогадливая была — а это Прасковья тебя в виду имела.

Ей уже срок подходил, она и намекнула, что хочет мне своего ребенка отдать… — Боккоя смахнула слезу и замолчала, уставившись в угол.

Видно, припомнилось ей все сразу: и молодость, и Прасковья, и отец Прасковьи Яков, брат Байбаса. Когда богач прогонял гостей, то шли ночевать к его брату. У Якова и было-то всего две-три коровы, но он никогда не жаловался на судьбу, был весел и отзывчив.

— Бабушка, а какова была она с виду?

— Красивая была. Рослая… Вон на том столбе ее метка.

Нюргуна бросилась в угол юрты. Ее мать стояла здесь, касалась этой стены! Поднявшись на цыпочки, очистила зарубку. Ее мать была высокой, выше даже, чем Хоборос!

Короткая летняя ночь распростерла над землей белые крылья. Светло — как ранним вечером. Но все живое давно спит глубоким сном: не слышно мычания коров, затаились в гнездах говорливые птицы. Даже трава, кажется, спит — неподвижны поникшие стебли. Угомонились комары. Только легкое тарахтение брички нарушает тишину.

Это возвращаются с данью от дальних соседей Василий Макарович и Хоборос.

Днем их и не увидишь. Не любит учитель показываться на людях, да еще с женой. Зато ночью он с удовольствием объезжает свои владения. Удобная повозка, быстрые лошади, хорошая дорога, чистый воздух — что еще нужно человеку для отдыха и раздумий!

Хоборос теперь не жнет и не косит. Как-то в первые недели супружества увидел ее Василий на поле с серпом в руках, в старой поддевке, красную и потную. Удивился и огорчился. Спросил: «Почему сама мучишься — хлеба тебе не хватает?» Умная женщина сразу сообразила, что он хотел сказать. Не достоинство госпожи, а ее женскую красоту пожалел муж. С тех пор она только отдает приказания и следит за тем, как они выполняются. Сразу поправилась, похорошела. Нынче о ней можно сказать — баба в теле. А муж похож на мальчишку. Хоть и крепыш, да черты лица тонкие, чистые. Если не знать, можно принять за мать и сына, увидев их рядом.

Да, изменилась внешне Хоборос, но ее по-прежнему зовут Каменной Женщиной. Каменная она и есть — величава, как статуя, бесчувственна к чужой беде и жадна, жадна непомерно. Богатство растет с каждым днем, а ей все мало. Теперь она уже старается не для себя — для своего соколика. Когда он рядом — цветет Хоборос, а уйдет в лес или на Лену — мрачнеет, злится, гоняет своих рабов, топочет на них ногами.

Стучат колеса по плотной, укатанной дороге, всхрапывают кони. Впереди, на кучерских козлах — молодой хозяин Кыталыктаха. Он отложил кнут, лишь негромко посвистывает — почуяв запах ровной конюшни, лошади бегут сами. Хорошо на душе. Любуется он своими владениями, бескрайними и изобильными.

Хоборос нарочно повсюду возит его с собой. Хочется ей, чтобы муж поскорее входил в дело, надоели ей бразды правления, передать бы их в надежные мужские руки.

А Василий и кататься с ней не отказывается, и вроде бы спрашивает о разных хозяйственных разностях, но чувствует Хоборос — неинтересно ему все это. Не радует его прибыль, не огорчают убытки. Недоумевает Хоборос, но не сдается — таскает его за собой и к купцам, и на острова, где в разгаре сенокос, и к должникам за маслом, как сегодня. А Василий вечно забывает, куда и зачем они едут. А вступает Хоборос в переговоры с деловыми людьми — отходит в сторону, словно это его совсем не касается.

— Ага! На моем лугу чужие коровы! Лентяя Мики. Ах, старый мошенник, думает, раз ночь, никто не увидит! — спугивает она думы Василия. — Ну, погоди у меня!

Коров старика Мики узнать нетрудно. Обе они рыжие и совершенно одинаковые. Весь наслег [3] знает этих коров.

Василий улыбнулся. Он частенько бывает у Мики, когда ходит на охоту. Как-то возвращался из дальнего леса, увешанный дичью. Устал донельзя и пить захотелось, вдруг видит — юртенка. Зашел воды попить, а застрял на два часа — больно занятным оказался старик. Понравилась Василию и его семья — бойкая, смешливая Олексас и кудрявый ласковый Нюку — сын Мики от первой жены. Жила эта троица, как все бедняки — вечно им чего-либо не хватало, но не переводились в юрте шутки и улыбки. Василию полюбились неунывающие люди. Летом их дома не найдешь — сено косят, рыбу ловят в речке. Василий и вчера видел, как они таскали на спинах к юрте сено.