Ходят слухи, что на старой усадьбе Боккои нечисто. Говорят, по ночам столбы выходят из земли и начинают плясать. У Боккои ничего, кроме тех столбов, не осталось, и первое время она обижалась, что о них так плохо думают. Как-то вечером, обиженная госпожой, побежала она к тем столбам с твердым намерением не возвращаться. Упала ниц у детской могилы, и не было у нее ни сил, ни желания встать. Заходящее красное солнце обволакивало столбы своим последним светом, и показалось Боккое, что плачут они кровавыми слезами. Вдруг померещилось ей, что это не столбы, а муж и дети, и она протянула к ним руки. Теперь у нее появилось страстное желание встать, но сил по-прежнему не было.

Так и осталась бы, наверное, Боккоя у родных развалин навеки, если б не Нюргуна. Тогда она совсем еще маленькой была. Прибежала, бросилась с плачем к Боккое и трясла до тех пор, пока не прояснилось сознание женщины. Нет теперь у Боккои человека родней, чем Нюргуна. И живет старая ради нее.

— Я уйду, да, уйду, но я еще вернусь, чтобы мстить, как Манчары!

Старуха очнулась. И в кого этот парень уродился? Во всяком случае, не в отца — губошлепого Ланкы.

Она осторожно приблизилась к Беке и погладила его непокорные волосы.

Сильное летнее солнце пронизывает насквозь кроны берез, шелестят под ветром трепетные листья осинок. Хороший денек. Нюргуна и Аныс еще утром договорились навестить Мастера Морджо. Как можно быстрее управились они с дневной дойкой — иначе Боккоя не отпустит. Аныс давно уж готова — оделась почище и завернула гостинец Мастеру. А Нюргуна замешкалась: никак не заплетет свои длинные, ниже пояса косы.

— Скорей, Нюргуна, — умоляет Аныс. — Госпожа вернется, достанется нам…

Девочки шмыгнули за ограду. Мастер, наверное, уже ждет их. Тяжело ему, одиноко. Правда, в последнее время он чувствует себя лучше и иногда встает с постели, но ходить еще не может.

Вот и юрта Морджо. В прежние годы, когда Мастер был здоров и силен, его жилье было лучшим в округе, если не считать, конечно, богачей. Теперь его усадьба пришла в упадок. Некому поправить провалившийся погреб, заменить подгнившие колья в изгороди. Некому скосить бурьян у дверей юрты. Если не знать, что за этими дверями все же теплится жизнь, можно подумать, что усадьба давным-давно заброшена.

— Смотри, глина с юрты обвалилась, даже жерди видны. Когда успела?… — недоуменно произнесла Нюргуна.

— Ничего, сейчас замесим и обмажем! — отозвалась неунывающая подруга.

Для работящей умелой Аныс залатать прореху в обмазке — пара пустяков.

— Давай, заходи первой!

— Нет, ты!

— Обе сразу! Вы народ худенький, влезете! — раздался веселый голос из юрты. Мастер лежал у самого порога. Очевидно, ему захотелось выйти во двор, но у самой двери он поскользнулся, выронил посох, который упал за дверь, и теперь не мог, ни достать его, ни встать.

— Ну зачем ты торопишься, зря встаешь с постели, — выговаривала Нюргуна, приподнимая Мастера. — Дождался бы нас, мы бы тебя вынесли.

— Да я нарочно упал. Вижу — вы идете, и упал, чтобы меня подняли такие мягкие ручки. Старик хитрый, — отшучивался Морджо.

Нюргуна смахнула непрошеную слезу. Она представила себе, как Мастер, напрягая иссохшие мускулы, тянется и не может дотянуться до предательского посоха, до ясного солнышка, до зеленой травки…

Девочки перенесли больного через порог и усадили на мягкий лужок перед юртой. Мастер на мгновенье зажмурил глаза: так резко по ним ударил ослепительный свет солнца.

Нюргуне внезапно припомнились слова Хоборос: «Зачем живет этот человек? Все равно же сдохнет, вот и подыхал бы побыстрее. Никому от него никакой пользы, одно беспокойство». У Нюргуны от них до сих пор все внутри переворачивается. Она хорошо знает, что случилось с Мастером. Тогда он достраивал большой господский дом, в котором живет Хоборос.

Сделал все: дом, подвалы, поставил изгороди и сэргэ… А когда закапчивал крышу» сорвался. Тетя может считать себя невиноватой, это ее дело, но как она может желать смерти человеку, который возвел ей жилище? Одно несчастье влечет за собой другое: лишившись кормильца, умерли от голода жена и ребенок Мастера. Только два бугорка с покосившимися крестами остались от них у Морджо. А он и до могил доползти не может. Разговаривает с ними издали.

— Вот тебе гостинец — юрюмэ [9] маслом! — протянула Нюргуна.

Юрюмэ она взяла тайком от Боккои, когда старуха пекла их для господского стола. Кроме того, она оставила от своего обеда кусок мяса. Аныс раздобыла где-то плитку зимнего чохона [10] .

Девочки быстро вскипятили чайник. Мастер с удовольствием принялся за еду.

— Я еще встану, дети мои, — сказал он, погладив косы Нюргуны. — Не могу же я вас подвести: вы так обо мне хлопочете… Будьте всегда добрыми: кто добр, тот счастлив. Хотелось мне вас хоть чем-то отблагодарить. А чем? Давно я тебе подыскиваю хорошее имя [11] , Нюргуна. Только не получается пока. «Цветочек»? «Былинка»? Все это не годится. Я хочу, чтобы ты в этом имени была не такой, какая ты сейчас, а какой станешь позже: мудрой женщиной, уважаемой госпожой. Ты будешь подругой большого человека. Большого не богатством, а сердцем, душой…