— Внимание! Человек из «черных списков».

Такая уж традиция сложилась в этом славном учзаведении: означенным в этих зловеще названных списках счастливчикам двоек не ставить. Установка для педсостава более незыблемая, чем правило буравчика.

Правда, историю возникновения «черных списков» летопись политеха до нас не донесла. А жаль! Но скорее началось все до обидного банально. С заурядной просьбы посодействовать племяннику, знакомцу, восходящей звезде местного спорта… Обычное в общем-то дело.

«А почему бы и не посодействовать? — порешили однажды влиятельные в политехе лица, среди которых можно назвать парочку деканов и одного проректора. — Подумаешь, ни бум-бум симпатяга-племяш в арифметике! Зато в барьерном беге — профессор». И, оттесняя тренированными локтями бледных очкариков-хорошистов, к высотам образования двинулась монолитная колонна «позвоночников».

Сколько их тут переучилось, науке, как и следствию, неизвестно. Многие давно уж стали дипломированными «специалистами», до чьих кресел так просто не дотянешься.

Следственный интерес к деятельности столпов политеха появился, когда в ряды избранников все чаще стали проникать граждане пусть не именитые, зато отменно кредитоспособные.

Одним из первых к широкой распродаже студбилетов и поспел Арамов. Потом, не торгуясь, уплатил вступительный пай в одну тысячу рублей и стал студентом его племянник Саша. А затем с легкой руки ювелира в Заманск зачастили предприимчивые жители теплых республик, с поистине южной страстью желающие дорваться до плодов просвещения.

С племянником, правда, вышла промашка. Несмотря на крепнущий авторитет дяди в политехнических кругах, милый юноша был-таки отчислен. Не давались юноше науки, кроме физподготовки, конечно. Но в целом система работала бесперебойно.

И так бы это, наверное, и продолжалось, если бы в один прекрасный день в Заманск не заявился житель гор Ломадзе. Падкого до знаний юношу заботливо сопровождали мама и дядя — тоже, понятно, питомцы политеха.

— О чем речь, генацвале! Ученье — свет, это и дураку ясно! — узнав о цели визита, обрадовался дипломированный ювелир-посредник. — Конечно, поможем. Согласно имеющимся расценкам.

— Поможем! — выслушав ходатайство ювелира, вынесли вердикт в приемной комиссии, и юноша без проволочек был включен в заветный списочек.

А потом случилось непоправимое. Нет-нет, в политех юноша, безусловно, поступил. Подумаешь, тридцать восемь ошибок в сочинении. Но в первую же сессию был отчислен.

— Жулики! Верните плату за обучение! — вскричала мать безутешного экс-студента и, орошая слезами суровые милицейские мундиры, принялась строчить чистосердечное признание.

Да и как не понять горя матери: отчислили-то ее сынка действительно по ошибке. Ведь она передала посреднику-ювелиру и вступительный пай, и плату за последующее обучение — пять тыщ оптом. А бесчестный ювелир передал столпам политеха только вступительную тысячу, ужу-лив остаток как комиссионные. Потому на сессии экзаменаторы и подошли к безвинному юноше с присущей им порой суровостью и неподкупностью.

И — вот совпадение! — в то же время в УВД заявилась еще одна зареванная женщина:

— Помогите закончить политех! Мыслимое ли дело — платить по сотне за каждый зачет! Эдак на высшее образование никаких средств не напасешься!

Вот так и возникли в одном институте сразу два уголовных дела, и вскоре суд воздал должное политехническим доцентам, кандидатам и докторам. А Арамов был лишен не только свободы, но и вожделенного диплома.

Но, увы, далеко не все герои нашей истории оказались на скамье подсудимых. Только как свидетели проходили по делу два десятка преподавателей-бессребреников, ставивших разным недоумкам «хор.» и «отл.» из одной почтительности к руководству. Что делать, статьи, подразумевающей ответственность за подготовку липовых командиров производства, в Уголовном кодексе нет. И за беспринципность — тоже.

Правда, на суде эти овечки вдруг приобрели голос и даже рискнули разоблачить своих неопасных теперь начальников. Но вот уразумели ли они, что ненаказуемое угодничество порой опаснее вполне уголовной корысти? Не знаю, не уверен. И частным определением, которое дал суд в адрес политеха, их, конечно, не проймешь. Вот если бы им предстояло оказаться под ножом хирурга — выходца из «черных списков», — тогда дело другое.

СТРАННЫЙ ДЕНЬ

Все было, как обычно, — утро, день, а потом и вечер, за которым ожидалась ночь. Юрий Николаевич открыл своим ключом входную дверь, прошел на кухню и сел к столу:

— Ну что? — Сонечка посмотрела на мужа с тихой надеждой. — Ты едешь?

Юрий Николаевич виновато вздохнул и промолчал.

— Так я и знала, — сказала Сонечка и ушла в ванную стирать пододеяльники и плакать. Пододеяльники она стирала потому, что не любила прачечных, а плакала потому, что речь шла о длительной, уже третьей в этом году и, конечно, не последней командировке мужа. Поездка предстояла на один отдаленный объект и была единственным поводом, по которому Юрия Николаевича вспоминали в отделе. И он, будучи человеком обязательным, ехал. Такой уж он был человек. Когда в отделе раздавали канцтовары — бумагу, копирку и другую ерунду, и сотрудники несли все это домой, ему доставались только линованные амбарные книги и бланки непонятного назначения. Потому остальной нужный для работы канцелярский инвентарь он покупал за свои деньги в магазине «Школьник». Однажды он рассказал об этом дома, и с этого дня теща, ненавидевшая его тайно, стала делать это открыто.