Шрифт:
— Ты вышла замуж за идиота, — говорила она, даже не всегда в его отсутствие, жене Сонечке. — Посмотри, на кого он похож? А ты сама? А дети?
Это было обидно и несправедливо: сам Юрий Николаевич был похож на обычного старшего инженера, кем он и являлся, жена походила на рядового экономиста, что тоже соответствовало, а дети чем-то походили на него самого, чем-то на Сонечку, а чем-то на всех остальных детей на свете. Но все равно от слов этих Юрий Николаевич расстраивался.
Вообще жилось ему не сладко. В транспорте ему грубили, обвешивать его было наслаждением: на весы он не смотрел принципиально, считая это неприличным, а если и смотрел — молчал. Впрочем, один раз он не выдержал и сказал. Дома. Сказал, что ему было стыдно за продавщицу. После этого тихая Сонечка стала еще тише и молчала две недели подряд.
А сейчас, выйдя из ванной с заплаканными глазами, она молча достала чемодан и стала укладывать в него командировочный набор мужа.
— Сонечка, — взмолился измученный тишиной Юрий Николаевич, — но чем же я виноват?
И Сонечку прорвало:
— О, господи, — тихо закричала она, — ну почему ты не можешь жить, как другие? Почему ты не можешь принести домой хоть пачку копирки?!
— Потому что я не умею приносить копирку, — тихо отвечал Юрий Николаевич.
— Так научись, — тоже тихо сказала Сонечка, — или я уйду навсегда.
Солнце, последний раз осветив комнату, скрылось. Юрий Николаевич надел болоньевую куртку, шляпу с короткими тирольскими полями и вышел на улицу.
— Ладно, — сказал он на улице, — я вам принесу, — и, почувствовав облегчение, зашел в маленький молочный магазин на углу, закрыл глаза и сунул в карман плавленый сырок «Дружба» за 26 копеек. И пошел прочь.
Он ждал, что его задержат, начнут срамить, заламывать руки за спину, даже посадят в тюрьму, но ничего этого не случилось— он спокойно вышел на улицу. Никто не заметил.
Что было потом, он не помнит. Ходил где-то, разговаривал сам с собой, размахивал руками. Светила луна. Вернулся домой под утро, засунул сырок в холодильник и забылся сном.
Утром раздался резкий телефонный звонок. В трубке был голос начальника.
— Юрий Николаевич. — Голос был ласков и даже заискивал. — Сегодня летите в Ригу, на конференцию. Назад особенно не спешите. Позагорайте, отдохните, а то замотали мы вас совсем.
«А как же командировка?» — хотел спросить Юрий Николаевич, но голос в трубке уже отвечал:
— И думать забудьте — Кузьменков поедет. Поезжайте в Ригу и ни о чем не беспокойтесь. Машину я послал. Счастливого пути!
И Юрий Николаевич улетел. А вернулся бодрым, загорелым — словом, другим человеком. Отдельские женщины даже роман предположили, но этого не было.
А потом и другие пошли изменения. В Риге его соседом по номеру оказался замдиректора одной организации, и как только открылась у него вакансия, взял к себе Юрия Николаевича завом. Потом явилась квартира в излучине реки — воздух, и до метро два шага. Дети перешли в школу с правильным уклоном, теща стала приходить только по воскресеньям.
Да и сам Юрий Николаевич сильно изменился. Помолодел, выпрямился, походка стала упругой, взгляд уверенным, сон глубоким.
Не спится ему только в полнолуние. Он ворочается с боку на бок, стонет, а когда в окне появляется луна и свет ее заливает самые темные углы комнаты, он молча встает с постели, надевает старую болоньевую куртку, шляпу с короткими тирольскими полями и выходит на улицу. А возвращается только под утро — тихий, усталый. И ложится спать.
А назавтра работники одного из магазинов, открывая его утром, находят на пороге ровно 26 копеек. Сначала они удивлялись, а потом привыкли.
ОБЛАКО
По небу плыло облако. Оно плыло с запада на восток и напоминало какое-то животное.
Первым, как и положено, его заметил старший научный сотрудник гидрометцентра Юшков, и утром диктор объявил: «Возможны осадки».
Вторым его увидел первый пилот рейсового самолета ИЛ-18 и запросил погоду на трассе. Погода была хорошей.
Потом на облако обратил внимание старший инженер Трошин.
Он покачал головой и положил в портфель складной зонтик. На всякий случай.
Затем облако увидел агроном Митрофанов и напомнил председателю, что пора косить сено. А председатель махнул рукой и уехал в район.
Ближе к обеду облако попалось на глаза пейзажисту Сорокину, находившемуся за городом на этюдах. Сорокин наметил его контур на картоне, отошел на два шага, прищурился и решил, что оно слишком кричит. И убрал контур.
И последним в этот день облако увидел пятилетний Андрюша. Он остановился и долго смотрел на него, запрокинув голову.