— Пойдем на сопку, тут от них проходу не будет.

Девушка покорно кивнула головой, в ее взгляде читалась готовность уплатить долг.

Они шли по склону сопки, вокруг расстилался каменный плитняк, поросший мелким кустарником. Мотька с озабоченным лицом примерялась глазами к кустикам. Найти удобное место нелегко на сопке весной, когда каждый камень сочится водой, как потное стекло в окне. Наконец она остановилась и прилегла на сухой теплый камень. Мишка присел на краешек и вытер лоб. Внизу, в исковерканной долине, копошились старатели к казались муравьями в разворошенной куче. Благодаря расстоянию резкие движения бегущих с тачками и взмахи очепов смягчались и превращались в легкие и плавные, словно внизу играли в сложную красивую игру. Никогда у Мишки не было так, чтобы он испытывал удовольствие не от самого «главного», что влечет мужчину к женщине, а от одной только близости женщины. Хотелось говорить о красивом, необыкновенном, и это красивое и необыкновенное он в самом деле чувствовал и видел. Он протянул руку вперед.

— Мотя, видишь, вон там черточка по-над сопкой? Знаешь, что это? Это сплоток. Шесть километров в нем длины. Вот что делает человек, маленькая букашка. У нас на Бодайбинских таких сплотков много, но там прииски старые, может быть, сотню лет работают, а на Алдан люди пришли какой-нибудь год-другой. И вот уже пустили речку куда захотели. На Верхнем и на Нижнем летом старатель без воды сидел, а теперь она есть. То есть будет, когда сплоток закончат. Удивительно, человек пропадает в яме, шурфе, как слепой крот, а все может сделать. Все может сотворить: город поставить б тайге, реку поднять, машину пустить. Все может, а морду скалит на людей, как на диковину. Если человек позволяет себе прогуляться, — для них это смешно.

Мотька погладила колено Мишки и спрятала свою руку с перстнями за голенище его сапога.

— Тепло у тебя тут, — сказала она, успокаивая парня. — Меня ведь почти все знают…

Мишка поморщился, — не хотелось расставаться с красивыми мыслями.

— А какое им дело!

— Ты не обращай на них внимания. Пойдем вон туда за деревья.

Мотька поднялась с камня, и на ее лице и в фигуре была все та же озабоченность, с какой шла на сопку. Мишка умышленно не замечал ее настойчивого намерения приравнять его ко всем другим мужчинам. Поискал глазами свою деляну.

— Однако надо спуститься, а то ребята подумают — загулял староста и деньги пропил. — И осекся. Его праздничное настроение испарилось. Артель еще не вылезла из долгов, работала, чтобы уплатить в амбар Алданзолото за муку и инструмент; частникам тоже не всем заплатили. Старались изо всех сил перейти на чистый заработок, а он напялил товарищеские деньги на пальцы проститутке; вместо того, чтобы отнести их в контору, бросил под стоптанные башмаки первой встречной девки из притона. Он старался не смотреть на белокурую девушку, она в это мгновение показалась ему отвратительной. Посмотрел на свою руку; палец, украшенный перстнем, производил впечатление чужого, шестого пальца. Горько усмехаясь, он с напряжением сжал кулак; перстень разорвался и свалился.

Обида бросила Мотьку в краску.

— Ты что же это, друг, — заговорила она дрожащим голосом, — по горам водишь, скажи, пожалуйста. Ни за какие деньги не пошла бы, если бы знала. Думаешь — с человеком идешь, а он сказки повел рассказывать за версту по камням. Убирайся на свою деляну, а то небось плачут там без такого дурака. Провались вы все на разрезе!

Девушка без оглядки пустилась по сопке, словно убегала от грозящего насилия. Камень-плитняк погромыхивал под ее башмаками. Мишка попробовал остановить ее, окликнул ласковым голосом, но она скрылась за кустарником и развалами.

С ноги на ногу медленно спускался в долину, ругал себя за неумелое обращение с женщиной, за ненужные дурацкие подарки. Наверное, Мотька и не подозревает, что деньги он тратил не свои, наверное, думает — у него их великие тысячи, ведь сам он заявил, что артель «фунтит». Мотьку он не обвинял.

Чтобы пополнить артельную кассу, Мишка проводил на деляне по семнадцати часов. Раннее алданское утро заставало его в забое и совсем поздняя ночь и усталость выгоняли домой. В тайном забое выворачивал обхватные камни и один носил к дыре, поражая ребят своей силой, — с такими глыбами едва справлялись двое. Поддоры {57} под нависшими глыбами брал такие рискованные, что ребята с испугом в глазах отходили подальше. Артель мыла по три-четыре фунта в день. Большинство артельцев копило деньги, посылало почтой на родину или откладывало, чтобы унести с собой в «жилуху», но он прожигал их снова, лишь только почувствовал себя свободным от растраты. Мотьку он ни разу не встретил после прогулки на сопку. Тоска по ней, по белокурым волосам и голубым глазам все сильнее захватывала его. Однажды, подвыпив, он не выдержал и спросил у харчевника, где же Мотька, почему ее не видно. Китаец покачал головой.

— Птичка маленький летай скоро-скоро. Лови нада, держи нада.

Как-то, идя вечером из харчевни, Мишка встретил свою белокурую знакомую. Солнце давно уже опустилось в сопки, небо потускнело, сделалось матовым, прозрачным, как будто на него натянули тончайшую кисею. Мотька шла рядом со старателем с Нижнего. Старатель был в широченной рубахе, подпоясанной синим кушаком с выпусками, в мотающихся просторных шароварах, в шляпе с лентой и костяной пряжкой, какие носят челдоны {58} . Сапожищи громко постукивали по мосткам. Лицо коричневого цвета, одубелая кожа покрыта мелкими морщинками, словно гнейсовый {59} обломок — в трещинках. Весь какой-то окаменелый, тяжкий. Мотька прошла, опустив глаза. На пальцах, которыми она старательно поправляла кофточку, перстней он не заметил. Вот куда улетела маленькая птичка.

На следующий день Мишке повезло: опять навстречу ему попалась Мотька. Невыносимо противно было видеть ее рядом с нахальным старателем. Толстенькая золотая цепочка висела у него на груди и выпирала, как снизка медалей. И опять Мотька поправляла кофточку, и ресницы были опущены.

Повеление Мотьки сильно печалило его, как будто она изменила ему.

Ребята скоро узнали, о ком тоскует Мишка. Ему намекали — не надо набиваться на неприятность, но он посылал их к чертям. Он ведь не собирается отнимать ее у Ивана, а если сама захочет повидаться и поговорить с ним, с Мишкой, неужели Иван взвесит ее, как золото, и не досчитается доли? Ему казалось — надо непременно поговорить с Мотькой, и тогда что-то выяснится. Парень с могучими плечами и широченными мозолистыми ладонями скрывал от самого себя надежду покорить ее, отнять у нахального старателя. Он рассуждал так: если не захочет — ее добрая воля, а если захочет сойтись с ним — Иван не имеет права на дороге стоять. И старался представить и тот и другой исход спокойным, миролюбивым.