Ждала Леонида, как одержимая бросилась открывать дверь, а на пороге — мать. И портвейном от нее не пахло. Я поцеловала ее: нет, спиртным не пахло.

— Не ждала? — обиженно произнесла она, прочитав разочарование не моем лице.

— Проходи, пожалуйста, — пригласила я.

— Чаем угостишь?

«Только бы Леонид сейчас не явился!» — подумала я. Усадила ее в кресло. Собрала на стол.

— Как папа? — спросила я.

— Болеет… Ты же знаешь — желудок…

— Мама, а не полечиться ли тебе с папой?..

— Что ж, похлопочи, — вдруг согласилась она.

Я этого не ждала, я была не готова к ее согласию.

— Мама, я все сделаю! Ты уже сколько дней… воздерживаешься?

— Сколько, сколько! Восемь. Думаешь, легко? Каторжно. Мутит, мысли мерзкие, видения. Земли твердой под ногами не чувствую. Зыбко и зябко. Тебе этого не понять.

— Как не понять? Я тебя люблю, значит, пойму.

— Ничего это не значит. Люблю! Притворяешься, до ни разу не проговорилась, что не любишь. Ловка!

— Мама, я тебя пьяную не люблю. Что тут неясного?

— Вот для тебя и начну новую жизнь. Можешь класть в лечебницу, вытерплю.

— Тебе врач что-нибудь сказал? «Скорая» приезжала?

— Соседи вызывали, мы сами не могли, Отходили и сказали: зачем отравлять себя? Предупредили, что второй раз из таких глубоких ям не вытаскивают.

Прежде я не могла остановить родителей, сколько ни пыталась. Ждала: может быть, последняя черта их остановит. И вот они у этой черты, подавленные, опустошенные, и этот проблеск воли — последняя надежда.

Чай мать пила, а есть не стала, отнекивалась:

— Нет аппетита.

Редиску со сметаной я приготовила, она и от нее отказалась.

«Восемь дней не пьет, и уже человек! — подумала я. — Послушать приятно. Сколько же мы потеряли из-за своей нелепой терпимости к пьющим? Сколько загублено здоровья, работы, семей?»

— Ты все одна? — спросила мать.

— Нет. — Я улыбнулась, и улыбнулась она.

Ее улыбка походила на гримасу, она разучилась улыбаться. Как и отец, она была очень нездорова. Она отравляла себя годы и годы, и теперь организм настойчиво требовал отраву, к которой привык и без которой не мог.

— Кто же он?

— Хороший человек.

— Приходи с ним к нам. Я хочу на него посмотреть.

— Он, наверное, скоро придет. Ты ешь, пожалуйста.

— Я на него посмотрю и сразу уйду. Можно? Я только посмотрю, а мешать не буду.

Я не помнила ее внимательной, деликатной, чуткой. Но теперь к ней возвращались и эти качества. Значит, они у нее были, ведь не приобрела она их за несколько дней трезвости. Они были, но водка оттеснила их на задворки души.

— Дай мне что-нибудь почитать, — попросила она. — У нас испортился телевизор, а я не хочу чинить, надоел. Хочу почитать какую-нибудь интересную книгу.

— Хорошо, мама…

У меня навернулись слезы. Возродится ли в ней человек, не поздно ли она спохватилась? А сделала ли я все, чтобы она поняла это раньше?

В дверь постучали. Это был Леонид. Я открыла ему, представила матери. Они долго и тяжело изучали друг друга.

— Можно и улыбнуться, — сказала я.

Леонид улыбнулся, мать протянула ему руку.

Отвечать на вопросы и делать заверения Леонид предоставлял мне. Это не затянулось. Мать пробыла с нами совсем немного, засобиралась, простилась и пошла.

— Держись, мама! — шепнула я у ворот. — Ты постарайся ни-ни, а о больнице я похлопочу. — Ну и как впечатление? — спросила я Леонида.

— Ей тяжко, — сказал он. — Знаешь, ты бы могла пойти по общественной части. В тебе развито сострадание.

— Мне неспокойно, когда я вижу несправедливость.

— Так успокаивай себя вмешательством. Только не обращайся ко мне всякий раз за сочувствием, когда тебя не поймут.

— Ты — последняя понимающая меня инстанция.

— Правда? — удивился он. — В таком случае ты налагаешь на меня обязанность вникать во все твои дела.

— Эта обязанность тебе неприятна?

— Она для меня нова. Конечно, я буду выслушивать тебя.

— А как же, Леня! — воскликнула я. — Если этого не будет, то чем моя жизнь с тобой будет отличаться от моего одиночества?

— Свою ношу каждый несет сам, в этом я твердо убежден, — сказал он.

Я тут же переменила тему и улыбнулась:

— Знаешь, чего я хочу больше всего на свете? Всегда тебе нравиться. Всегда-всегда! И умереть первой.

— Будь и завтра такой же, — сказал он и мягко обнял за плечи.