— Борис Борисович! Какими судьбами? — воскликнула я и подарила Басову безмятежную улыбку.

— А кто старое помянет, тому что? — поинтересовался он на всякий случай.

— Тому глаз вон! — весело сказала я.

— Я, может быть, и не заявился бы к вам, если бы не надеялся помянуть старое, — сказал он.

— Что вы нашли такого в старом, чтобы за него держаться?

— Вы ни за что не догадаетесь, пока я сам не скажу. Это совсем далеко от наших с вами личных отношений. Вы ведь об этом подумали прежде всего?

— Ну, почему обязательно об этом? — Я жеманно пожала плечами, но не обманула его.

— А о чем же? Меня, как я понимаю, всего на какой-нибудь час опередил ваш настырный молодой человек.

— Полноте! — остановила я его. — На развилке вы предпочли повернуть назад. Во мне ли в таком случае дело? И в моем ли молодом человеке?

— Убийственная характеристика, — сказал Борис Борисович.

Он говорил мне «вы», я только теперь уловила это. И правильно, я для него — «вы», лицо официальное.

«Неужели когда-то я и в шахматы играть научилась, лишь бы проводить с ним время?» — подумала я и грустно улыбнулась.

— Глубины чужой души непостижимы, — по-своему истолковал он мою улыбку.

— А глубины вашей души для вас — открытая книга? Ни за что не поверю. Вы себя сначала изучите.

— Спасибо за совет, — согласился он без тени обиды.

— Как же я в вашей памяти отложилась?

— А не обидитесь?

— Если и обижусь, то не прогоню.

— Умением работать. — Он выжидательно посмотрел на меня.

— Спасибо! — искренне поблагодарила я. — Как Ульмас Рахманович?

— Мы отказались от соперничества.

— Поздравляю. Это в масштабе лаборатории — событие. И кто инициатор?

— К стыду своему, не я.

— Куда вам с вашим всегда уязвленным самолюбием! — И не спрашивая, я знала, что первый шаг сделал Раимов. — Что ж, вам двоим, делающим дело, незачем идти врозь и делить славу, она и так с вами. Помню, как Инна, выгораживая себя перед Ульмасом Рахмановичем, пряталась за вас. А выгораживая себя перед вами, пряталась за Раимова. Новые объекты есть?

— Это пока Нарын, но не Пяндж. На Пяндже мы еще удивим мир высотными плотинами.

— Скучаю по лаборатории, — призналась я. — Работать бы месяц здесь, месяц — у вас, я бы ничего другого и не желала. Тут ведь с человеческой непорядочностью приходится иметь дело.

— Я к вам тоже по поводу этой самой непорядочности. У меня родители в Чирчике. Живут против детского дома. И каждый вечер видят, как обслуга волочет полные сумки продуктов. А детишки щупленькие. До чего беззастенчиво это ворье! Рожи — во!

— Нарисуйте, как туда проехать.

Он тотчас набросал эскизик.

— Я шефа подключу, — пообещала я. — Он детдомовский. Он там камня на камне не оставит.

— Я бы… я бы… — он поперхнулся и сделал указательным пальцем движение, словно нажимал на курок.

— Я бы тоже, — сказала я.

— Я помню, в детском саду мы садились в рядок на табуретки, ручками-ножками показывали быстрое вращение колес и кричали: «Ту-ту! Ту-ту!» А воспитательница, очень довольная, говорила: «Какой у нас быстрый поезд. Мы сейчас всех, всех обгоним!» И вот в какой-то момент своей истории страна уподобилась этому громко пыхтящему детсадовскому поезду, который никуда не ехал. Столько орденов и звезд да на одну грудь! Это как?

Я поморщилась, как от кислого. Сказала:

— Как, как! Ни я, ни вы в этих «каках» неповинны. Хотя как взглянуть! Почему тогда нам вдруг стыдно стало? Не за него, за себя стыдно? Почему мы, не смущаясь, провозглашали; «Верный ленинец, верный ленинец!» Я ночами спрашивала себя: неужели мы ни на что больше не годны, как на полное единодушие и бурные аплодисменты? Годны, годны, внушала себе. Тогда почему же, при таких успехах, купить в магазинах нечего? Неужели в суесловии никчемном пройдет-промелькнет жизнь? Нет, здоровое все в нас оказалось сильнее. Приборочку начали. Веничек, совочек, тряпка — все нашлось.

Проводив Басова до парадного входа, я сказала:

— Приходите недели через две, я вам сцены перескажу, которые увижу. Я сама сцены эти больше всего на свете люблю.

Слушая меня, Джураев скрежетал зубами. Какое-то время он был похож на танк, снаряженный для лобовой атаки. Вот захлопнутся тяжелые люки, взревет двигатель, шевельнется, нащупывая цель, орудие, и…

— Мы за ними понаблюдаем, — сказал он, подумав.

Я зашла к нему через три дня. Перед ним лежала груда снимков. Дородные тети и дяди выходили из детского дома, как из магазина, с сумками в двух руках. Обладатели самых хлебных должностей пихали в багажники машин ящики и объемистые бумажные пакеты. Анализ порций (их вынесли работникам милиции детдомовцы-старшеклассники) показал, что калорийность рациона занижена на треть. Причем мясо, сливочное масло и сгущенка изымались почти полностью.