— Вот видите, вы в затруднении, — продолжал Иван Харламович. — Вы не ждете от меня ничего. Чем я заслужил такое о себе мнение?

— Вы приглашаете меня в сауну? — спросил Николай Петрович, заранее зная, что попадает пальцем в небо.

— Не угадали. Но если желаете… Только ради этого я бы не стал беспокоить вас среди рабочего дня.

— Что же остается?

— То, что вам как главе семьи в данный момент необходимо больше всего.

— Сдаюсь! — сказал Ракитин. — Записывайте меня в несообразительные.

— Недолго барахталась пташка! Ваша фантазия слишком узко сфокусирована. Вы даже на цыпочки привстать не захотели. Но не серчайте за нотацию, я перестаю морочить вам голову. Я предлагаю вам квартиру. Половину коттеджа. В жилгородке нашего завода. Отчимов проинформировал меня, в каком вы положении. На носу зима, а у вас дровяная печь, примус, корыто и, извините, туалет во дворе. Ваша супруга ездила смотреть. Первый ее возглас: «Это хоромы!» Такие хоромы мы предоставляем всем нашим специалистам после двух лет работы.

На Ракитина изливался поток теплых, убаюкивающих слов. «Тен меня покупает!» — решил он. Ничего другого не пришло в голову, только это. Чтобы он не копал дальше, не мельтешил, а, обнаружив неприглядное, помалкивал. Чтобы он видел в Тене своего благодетеля.

— У вас ведомственное жилье, при чем здесь я? — возразил Николай Петрович сдержанно, пытаясь скрыть внутреннюю борьбу.

— И это вместо благодарности! Мы иногда выручаем горком, так что мое предложение в порядке вещей. Это не услуга, требующая ответной благодарности.

— Спасибо. Вы очень добры и заботливы, — сказал Николай Петрович, придавая голосу радушие. — Но мне обещал квартиру Абдуллаев.

— Осведомлен. Осведомлен и о времени, в течение которого вам придется ждать. Зима у вас будет похожа на зимовку. Зачем вам неудобства, если их легко можно избежать?

«Затем и выбираю, что подарков не беру! — с радостью подумал Николай Петрович. — Ваш коварный ход разгадан. Я не приму от вас квартиру».

— Абдуллаев говорил о едином для города порядке предоставления квартир. Обходить установленный им порядок не имею права. Он сочтет, что я словчил, а я дорожу его мнением о себе.

— Вам виднее. Признаться, я ожидал отказа и потому начал с вашей супруги, торопясь заручиться ее поддержкой. Передумаете — звоните.

Стыд и злость снедали Николая Петровича. Неужели каким-нибудь намеком он дал понять, что его можно купить? «Нет, гражданин Тен, как ни глубоко вы прячете концы, я их найду. Ни за что ни про что квартиру на блюдечке с голубой каемочкой не подносят. Да я бы прыгал до потолка, исходи предложение от Абдуллаева. Какой вы тонкий гуманист, Иван Харламович! Только я поступлю еще тоньше, я вашей квартиры не возьму!» — говорил себе Николай Петрович.

— Когда мы переезжаем? — спросила Катя вечером.

— Не скоро, — охладил ее пыл Николай Петрович. И посвятил супругу в свои поиски-догадки.

— А! — сникла она. Она готова была взять ордер и в этом случае. — Что ж, раз ты так считаешь…

— Я так считаю. — И Николай Петрович счел, что вопрос исчерпан. Но через день Катя как бы невзначай поинтересовалась:

— Слушай, а что тебе мешает взять квартиру и преспокойно продолжать свое дело? Ты имеешь право на жилище, я тоже. Мы оба много работаем, и у нас должны быть нормальные условия.

— Потерпи, — попросил он. — Квартиры, как ты знаешь, предоставляются гражданам по месту работы. И о своем конституционном праве на жилище я буду говорить с Абдуллаевым, но не с Теном.

— Ты у меня очень правильный человек, — сказала она то ли с сожалением, то ли с вызовом.

Николай Петрович проглотил пилюлю, а потом долго и нудно растолковывал ей, что должностные лица вообще не должны принимать даров.

— Все это я знаю, — сказала Катя с минорностью в голосе. — Но нам нужна квартира.

В ноябре в Карагачевой роще вошли в силу листопады. Порывы ветра вызывали желтые ливни. Листья шуршали и хрустели, на земле образовался толстый мягкий слой, в котором утопала нога. Мы ходили в рощу почти каждый вечер, наслаждаясь кружением падающих листьев, золотистыми, оранжевыми и бурыми цветами исключительной чистоты и сочности. Говорили мало. Мы как бы заново привыкали друг к другу. Когда Катя уставала, садились прямо на листья. Это была естественная перина, только хрустящая.