— Сторож, он же оценщик и первое здесь лицо, — шепнул сопровождающий. — Остальные все члены его семьи или соседи. Все они здесь как один человек.

Столь обширная информация диктовалась, скорее всего, застарелой личной неприязнью. Поскольку начальник откормочного пункта, приходившийся старику старшим сыном, отсутствовал, функции гида сторож-оценщик взял на себя.

— Семейный подряд? — полюбопытствовал Джураев.

— Скорее всего, откуп.

— Вас понял, — сказал Ульджа Джураевич сопровождающему. — Сейчас пошевелим ос в их гнездышке…

Под навесами стояли бычки. Они меланхолично жевали и тяжело переступали с ноги на ногу. Это были отборные животные, и откормить их еще было просто невозможно. Их и не пытались откармливать далее, а забивали одного за другим в убойном цехе, который занимал просторную комнату с мокрым цементным полом и острыми крючьями на кран-балках. На крючьях качались пять бычьих туш и с десяток бараньих. Две бычьих туши разделывались на столах из толстых брусьев. Мясники сноровисто орудовали острейшими ножами и пудовыми топорами. Весы имелись небольшие, для готовой продукции. Загнать быка на их крошечную площадку можно было только после многих лет дрессировки. Оценщик и не нуждался в весах. У него были наметанные глаза, и он ошибался в весе бычка килограмма на два-три, не больше. И все знали, что он умеет точно определять вес животного. При закупке — а скот принимался раз в две недели — он занижал вес животных на двадцать — тридцать килограммов и часто занижал упитанность. Тем, кто считал, что их бычки весят больше, он предлагал сдать их в другом месте. Сразу покупалось пятьдесят бычков и до сотни баранов. Занижение веса и упитанности скота при покупке создавали большие излишки. Семья оценщика, как быстро подсчитал Джураев, имела в год до двухсот тысяч рублей неучтенных доходов. Он, конечно, делился, кого-то подкармливал, и районные власти были им довольны. Со всем этим Ульджа Джураевич сталкивался уже не раз. Он попросил принести журнал покупки скота и журнал забоя, а также накладные на отпускаемое мясо. В журнале забоя значилось пять бычков — при семи освежеванных тушах. Овцы вообще нигде не числились, они были собственностью одного из мясников. Старик оценщик теперь передвигался много проворнее. Неожиданно он оказался подле меня.

— Кто этот уважаемый человек? — спросил он шепотом, показывая глазами на Джураева. — Я хочу ему домой баранины привезти. И вам, и вам. От чистого сердца. Скажите адрес!

— Он не берет, ему не надо, — сказала я, испытывая огромное удовольствие от этих слов.

Я была на высоте положения, мир аплодировал мне. Джураев протянул бритоголовому накладные.

— Треть продукции не значится нигде, — сказал он. — Кому же она предназначена?

— Мы просто не успели, уважаемый! Вы нас извините, мы это сейчас поправим!

Старик кипел от бессилия, но сдерживал себя, и Ульджа Джураевич видел, каких сил стоило ему сдерживаться. Но, пересилив себя еще раз, старик улыбнулся с иезуитской издевочкой, давая понять, что верх всегда будет за ним и что жизнь в обиду его не давала и не даст. Джураев ответил ему улыбкой столь же выразительной, после чего они с достоинством пожали друг другу руки и простились.

— Будут сложности, — сказал Джураев. — У них деньги.

Он знал, с кем имеет дело, а я не видела причин для беспокойства. Я не могла назвать ни одного человека из нашего окружения, которого хозяин откормочного пункта мог бы соблазнить богатыми отступными. Но это не означало, что таких людей не существовало вообще. Старик, он же сторож-оценщик (представляю, какой он выдержал конкурс!), он же — уважаемый в районе человек, отказать которому невозможнее, чем отказать родной матери, легко на этих людей вышел. Но ему пришлось издержаться основательнее, чем если бы он давал в одни руки. На меня и на Джураева эти люди времени не тратили. Посыпались звонки из очень уважаемых учреждений. Нам внушали, что проверенный нами откормочный пункт — на высоте по всем показателям, и стоит ли бросать тень на людей, которые так хорошо поставили дело? Что дело, с позиций частного предпринимательства, было поставлено прекрасно, я не сомневалась. Президента проинформировали, что мы в этом деле проявили непонятное пристрастие, и он гневался, пока не увидел, что в заблуждение ввели его не мы. Вдруг мне позвонили и сказали, что у меня есть мальчик, которому мое упрямство может повредить. Все становилось на круги своя. Око за око и зуб за зуб. Я потеряла покой. Джураев о звонках ему не говорил. Заслушивание вопроса откладывалось дважды. За час до заседания Президиума был еще один звонок, последний. «Мы знали, что вы поумнеете, — сказала трубка. — Так и держите!» Джураев ходил зеленый.

— Это мафия, — бросил он. И дважды повторил одну и ту же фамилию: — Осетров.

Нам понимающе улыбались. Президент какое-то время держал Ульджу Джураевича в отдалении, считая, что он вел себя в откормочном пункте, как слон в посудной лавке. Тихо надо было все высмотреть, себя и своих намерений не обнаруживая.

— Вы как разведчики в тылу врага, — обронил он.

Ныло сердце. Мое представление о всесилии правды было поколеблено. Наш противник давал нам понять, что он нисколько не слабее нас.

— Выше голову, Вера! — сказал Ульджа Джураевич. — Мы еще прорвемся!

Я гордо вскинула голову, но лучше мне не стало. На память пришли слова большого поэта: «В бурю, в грозы, в житейскую стынь, при больших утратах и когда тебе грустно, казаться улыбчивым и простым — самое высокое в мире искусство». Я воочию увидела существование грозной силы, которой не нужны были перемены и которая всячески им противилась и часто торжествовала. Увидела я и выход, он был один: мне и тем, кто со мной, нужно стать сильнее.

…Письмо из Бойнака я прочитала один раз, потом второй. И заныло сердце. «Неужели сие не злой навет, не плод горячего воображения анонима?» И сама себе говорила: да, сие правда, автору нет нужды обращаться к вымыслу. Женщина, которой были известны некоторые тайны бойнакской жизни, информировала о них президента:

— Проверьте, — распорядился президент, — И если хотя бы что-то подтвердится, мы с треском прогоним этого… — Он привык не церемониться, называть вещи своими именами, а я мешала ему произнести слово, просившееся на язык.

Я полетела в Нукус, а из Нукуса в Бойнак. Маленький наш самолетик походил на разболтанный грузовичок, пылящий по пологим холмам. Восходящие струи воздуха порядком помучили нас, прежде чем самолетик запрыгал по посадочной полосе. Я никогда не была в Каракалпакии, и мне было интересно здесь. Живут же люди на самом краю света! Вокруг было много песка. Бойнак стоял на песке, и главным в его обличье были покорность судьбе и обреченность. Прежде этот мелкий песок был берегом Арала. Теперь море, усыхая, отступило далеко за горизонт. Окна многих домов были крест-накрест перечеркнуты нестрогаными посеревшими досками. Люди не находили здесь приложения силам своим, разбредались по белому свету и едва ли вспоминали Бойнак с благодарностью.