— Кликнешь, когда русскую начнут, — отозвался Леонид Макарович из сарайчика, в котором что-то мастерил.

— Важная ты краля, Катька! — похвалила Авдеевна квартирантку, которую жаловала. — Простая одеженция на тебе, ситчик пестренький, а сидит, а смотрится! Любишь, любишь себя, негодница. Шьешь?

— Шью, — соглашалась Катя. — Машинку дадите в аренду — себе что-нибудь пошью и вам, так и быть, за амортизацию сложной бытовой техники.

— Дам! А матерьяла сама купи, ты модам обучена.

Им не надоедало сидеть друг против друга и говорить о самых простых вещах, которых мужчины никогда не касаются. Можно было не слушать, на другое они не переключатся. Житейские мелочи, вся эта пустяковщина-бестолковщина. Синица в руках — и радостно им, и весело. К журавлю в небе они тоже простирают длани, но уже индивидуально.

Я подумал, счастлива ли она, наша разбитная хозяюшка? Нескончаемая череда хлопот, то одно одолевает, то другое. Но что-то есть, и достаточно, она привыкла довольствоваться немногим. У других и в закромах поболе, и на столе послаще — разве это так важно, разве в этом суть? Она и Макарович. Странный, несуразный союз. Или тогда, когда он зародился, все выглядело по-другому? Вот и у их детей жизнь не сложилась. Родители, сами видевшие мало счастья, не смогли выучить детей быть счастливыми. Младшая, Ксюха, вся на виду, со всеми ее выкрутасами и исканиями, которых она стыдится, с протестами, которые так и перегорают в ней, потому что доводить их до сведения тех, кому адресует их душа, себе дороже. Муж ее непутевый, выпивоха и горлопан, глушил рыбу в каком-то озерце и погиб от запанибратского обращения с наворованной взрывчаткой. Близкий взрыв контузил его и вытолкнул из лодки. Мелко было в том месте, он мог на ноги встать и спокойно выйти на бережок. Но он скорчился, как ребенок в утробе матери, и тихо лег на ил и водоросли. Скрюченным его и подняли и долго не могли распрямить. Но Наденька оказалась под крылышком Авдеевны еще до этой трагедии. Авдеевна считала, что ребенку ни к чему видеть ссоры родителей. Она лелеяла внучку, как любимый цветок. Она все делала, чтобы Наденьке было получше, помягче, послаще, но воспитывала ее в строгости и хороших русских традициях уважения к труду, Надя и в магазин бегала, и полы драила, и картошку чистила, и от лука горького слезу пускала. Причем всю домашнюю работу исполняла беспрекословно и с тихой радостью, что может хоть чем-нибудь послужить бабуле. Обе души не чаяли друг в друге, но каждая по-своему.

Сын Авдеевны был лет на двадцать старше сестры, то есть еще довоенного образца. По словам Авдеевны, которая, в общем-то, не отличалась нетерпимостью, жена его была злее змеи подколодной, стерва из стерв, королева стерв, если бы конкурсы беспристрастные проводились по этой части. Она знала только себя, и все, с кем она имела дело, были призваны удовлетворять ее желания и потребности. Даже имени ее не произносила вслух мудрая и рассудительная Авдеевна. Но ничего ей не оставалось, как терпеть. В этой своей участи она не была одинока. Сын тоже терпел, ведь он сам нашел ее для себя.

Леонида Макаровича эти заботы обходили стороной. Сын и сноха были взрослые люди и жили как умели. Все остальные тоже жили как умели, и он — тоже. Его хобби была бражка. Приготовление бражки как ветром сдувало с него меланхолию. Тут он, отдыхая душой, начинал что-нибудь примурлыкивать и даже дирижировал сам себе, неловко, потешно, но очень самозабвенно.

Я перебирал все это в памяти, и тут пришла Ксения. После работы она купалась в Карагачах, загорала, снова купалась. Но потом что-то разладилось в ее компании, никуда ее на вечер не позвали, и она была настроена по-боевому.

— Я сегодня злая, — объявила она, но пиалу, на две трети наполненную ароматным чаем, с готовностью приняла из моих рук.

— Мой отец чтит пословицу: «На сердитых воду возят», — сказал я.

— Я не умею сердиться. Я умею злиться. Я устала не знаю как. Уснула прямо на пляже. А когда проснулась, увидела, что меня тихо кинули на произвол судьбы. Я злая, одинокая, несчастная.

— Веди себя прилично! — буркнула Авдеевна.

— Я буду вести себя только прилично, — пообещала Ксюха-Кирюха. — Здесь нет никого, с кем я могла бы вести себя неприлично. Здесь одни праведники неколебимые, одни учителя.

— Никто из нас не может похвастать, что ежедневно выполняет по две нормы, а вы можете, — сказал я.

— Опять это нахальное «вы»! — поморщилась Ксения. — Договорились же!

— Ну, извини, — сказал я.

Она манерно повела плечами:

— Извиняю. Но предупреждаю, что эти интеллигентские штучки не для меня. Как я устаю! Я прямо обалдеваю. Две отраслевые нормы — это колодезный ворот, а я — веревка, и меня мотает туда-сюда, от станка к станку, бесконечно, беспросветно. С ума сойти!

— Надо, девочка, — сказала мудрая Авдеевна.

— А как Шоира? — спросила Катя.

— Что Шоира? Она двужильная. Она постоянно настроена на успех. Гипнотизирует себя, что ли? Ведь тяжело. А по ней не видно, что тяжело.

— Ты узнай, как она выдерживает.

— Спрашивала. Несуразности какие-то несет. Мол, в это время придумывает что-нибудь, а работу выполняет машинально, как автомат.

— Придумывает?

— Ну, детство, друзей вспоминает. Вроде бы и у станков она, и за тридевять земель.

— Чудно как-то! — удивился я.

— Она отключается, — сказала Катя. — Это называется аутотренинг, или самовнушение. Нет нервного напряжения, одно физическое. Перенимайте!

— Я пробовала. Я переимчива, но так не могу. У меня все перед глазами мелькает. Ей же хоть бы что. Наяву сны смотрит. И не уматывается так, пластом не валится на кровать. Уже секретарь партийной организации. Кабинет ей выделили, часы приема на табличке написали.

— Не завидуй! — одернула дочь Авдеевна.

— Пусть, раз заслужила. Не белоручка и себя блюдет — что я могу против этого иметь? Вы думаете, почему меня одну оставили на пляже? Потому что после работы за двоих мне уже ни один друг-приятель не нужен.