Шрифт:
— Эрнест, разве мы мстим? Мы очищаем. Мусорщики мы. Не случайно поэт революции воскликнул в пафосе самоутверждения: «Я ассенизатор и водовоз, революцией мобилизованный и призванный!»
— Годится. Все годится, Коля! А Отчимов — это ложка дегтя, по недосмотру влитая в бочку с медом.
Они сыграли еще несколько партий. Счет стал пять — три в пользу Николая Петровича.
— Достаточно? — осведомился Ракитин.
— Пожалуй, — сказал Эрнест Сергеевич. Шрам на его щеке побагровел, стал рельефнее.
— Ты в какой драчке заработал свою метку? — спросил Ракитин.
— В большой, — сказал Хмарин. — Но не в кабацкой. Я танкист. Был кое-где. Теперь это называют выполнением интернационального долга. Кое-что запомнил. Египтяне при заходе «фантомов» шарахались от меня врассыпную. А вьетнамцы прикрывали собой. Вот и вся разница. Кстати, она прекрасно отражена в конечном результате. Салют, Коля!
«Плохо я знаю Эрнеста! — подумал Николай Петрович. — Он спокойно делал свое дело под вой «фантомов». Но спасовал перед Отчимовым. Или это железная логика дисциплины?»
Он очень мало знал не только Хмарина, своего нового друга. Он плохо знал других товарищей по работе.
«Черствеешь, Коля! — сказал он себе. — Андрея Климентьевича и Саида Пулатовича ты изучил лучше. А теперь удивляешься: какой заслуженный человек Эрнест Сергеевич! Он же не напоминает о своих заслугах. Потому что мы ежечасно утверждаем себя, пока работаем и живем. А как только перестанем утверждать себя, ничего от нас не останется».
XXXI
Отчимов любил порассуждать на отвлеченную тему. Собеседника для такого разговора выбирал тщательно. Он ценил внимание и поддакивание, но иногда нуждался и в оппоненте, возражения которого оттеняли бы силу и блеск его эрудиции. Чести сидеть против Сидора Григорьевича и слушать его толкования событий далеких и близких удостаивался далеко не каждый работник аппарата. Ракитину эта честь выпадала довольно часто, скорее всего, потому, что он умел слушать. Сидор Григорьевич преследовал и еще одну цель: стремился дать понять, что погасил гнев и теперь им ничто не мешает прийти к единодушию и взаимопониманию.
— Вы не зайдете ко мне? — пригласил Сидор Григорьевич.
— Иду, — сказал Николай Петрович, усмиряя раздражение.
Он не любил исповедей этого человека, самого процесса общения с ним, в котором видел изощренную форму самолюбования. «Ладно, — решил он, — оратор и внимающий ему инок сегодня поменяются местами».
— Здравствуйте, Николай Петрович! — сказал Отчимов, изображая радушие. — Все хорошо? Вот и лады. Чем хочет озадачить ваша супруга широкую общественность Чиройлиера? Пейте, пожалуйста, чай и рассказывайте.
Николай Петрович придвинул к себе стакан, попробовал чай, убедился, что он в меру горяч, и отпил треть стакана.
— У Кати сейчас три темы, и она разрывается, — сообщил он.
— Она у вас на зависть деятельная. Хорошо, что не ездит в командировки. Я бы не спал ночами, если бы моя жена моталась по районам.
— Я бы так не переживал, — дипломатично сказал Николай Петрович. Он мог отправить Катю на месяц в Сочи и спать спокойно.
— Ваша Екатерина классически вывела на чистую воду заведующего оптовой базой, — сказал Сидор Григорьевич, желая продолжения.
«Кажется, он у него отоваривался, — подумал Ракитин. — На нем все не с прилавка, отечественные разве что майка и трусы».
— Моя система в действии. — Он стукнул себя кулаком в грудь. — Идите к людям, и они расскажут вам все.
Легкая тень пробежала по серовато-блеклому лицу Отчимова. Словно ему напомнили о времени и обстоятельствах, которых лучше было не касаться. Проснулось желание уколоть. Но он сдержал себя, сжав ладони в кулаки и медленно разжав их.
— Разные темы не дают Кате продыха, — продолжал Ракитин, не реагируя на затуманенный лик шефа. — Первая: почему чиройлиерцы не жалуют свою Карагачевую рощу? В ней можно бродить два часа и не встретить ни души. Катя пока не может объяснить этого. Вы сами когда в последний раз были в роще?
— Не помню.
— А размышления наедине с природой? А бег трусцой от инфаркта?
— Не каркайте, уважаемый Николай Петрович. Один я уже перенес. Пренеприятные мысли рождает этот звоночек оттуда.
— Извините. Вторая тема — квартира для матери-героини. Тринадцать человек в двух комнатах. Горисполкомовские товарищи порой потрясающе бесчувственны, Пришлось этой женщине самостийно занять четырехкомнатную квартиру. И все рты поразевали. Мать-героиня! Такое невнимание со стороны властей!