— Так мы решили бы все гораздо быстрее!

— Дело, вы понимаете, не в возможностях горкома партии, а в бездушии чиновников из горисполкома, которое раздражает людей.

— Последнее весьма проблематично, — хмыкнул Сидор Григорьевич. Он полагался на свой жизненный опыт и знание этой категории людей. — Вот мы говорим: конкретность, конечный результат. А многие понимают так: цель оправдывает средства. И вооружаются негодными средствами. При настоящей проверке исполнения негодные средства выпадут из обихода. А на меня отдельные товарищи обижаются за строгий спрос.

— Строгость полезна, самолюбование — нет, — сказал Николай Петрович. — Вы часто указываете товарищам на недоработки лишь для того, чтобы показать свой богатый опыт.

— Бросается в глаза? — встрепенулся Отчимов. Не обиделся, не взъярился. Воспринял как должное.

«Что за паинька передо мной? — подумал Николай Петрович. — И что за представление замышляется?»

— Я опять за свое, — сказал он с горячностью, которая аккумулировала ночи раздумий и данные практики. — Если, конечно, вы позволите. Наше время — время прямых контактов. Дал поручение, помог в исполнении, проследил, достигнут ли желаемый результат. И неважно, на каком поле мы сеем. Почему так скучны стали партийные собрания? Не потому ли, что все они давно уже только утверждают заранее подготовленные решения, но не вырабатывают их сами? На них давно нет столкновений мнений. В подготовке же решений участвует очень узкий круг лиц, которые присвоили себе право собраний вырабатывать решения. А роль зрителя сегодня мало кого воодушевляет.

— Если решения не готовить заранее, мы не получим концентрата, вываренного из гущи жизни.

— Я говорю не о том, что решения не следует готовить, — оживился Николай Петрович. — Но это принижает значение собраний всех рангов. Ведущие роли разобраны, и участники — лишь статисты в массовых сценах.

— Что же вы предлагаете? — спросил Отчимов, скептически улыбаясь.

— Сократить число всевозможных собраний, совещаний. Проводить их, не готовя решения заранее. Пусть собрание даст направление, заложит идеи. Все это за день-другой очень легко превратить в постановление. Поднять ответственность секретарей за выполнение планов, постановку воспитательной работы. Раз ты секретарь, отвечай вместе с администрацией за конечный результат. А то: собрание обсудило, собрание не обсудило. Как будто в этом все дело.

— В вашем замечании что-то есть.

Николай Петрович увидел, что Сидору Григорьевичу интересно. Отчимов помог ему коснуться проблемы, которой многие еще не придавали значения. Самого Отчимова вполне устраивали готовые рецепты, которых у него было великое множество.

— Собрания вы критикнули удачно, — заметил Сидор Григорьевич. — Но, прошу прощения, я не уловил, как вы предлагаете дальше повышать авангардную роль низовых звеньев партии?

— Давайте расширим прямые контакты секретаря и его помощников с коммунистами. При личном общении срабатывает фактор доверительности. Секретарю скажут такое, чего обычно не высказывают на собраниях. У доверительного разговора свои особенности, он более насыщен информацией. По-моему, такая постановка дела оживила бы всю партийную работу.

— Ха, ха! — зашелся в громком смехе Отчимов. — У вас один конек — борьба с негативными явлениями! Прыткий вы больно. Уж сколько раз этого самого врага мы объявляли полностью разгромленным, побежденным и искорененным! А он отлеживался, зализывал раны и, дождавшись очередного притупления бдительности, снова расцветал. Мы только рты разевали от изумления!

— Значит, равновесие было динамичным, а мы вовремя не разглядели этого, — сказал Николай Петрович.

— Я заметил, что вы последовательны. Выдвигаете и отстаиваете одни и те же принципы. Но становится ли больше тех, кто их разделяет? Я что-то не вижу сплоченных рядов, скандирующих ваше имя.

— Славы не знал и не хочу знать, — сказал Николай Петрович.

Неприязнь к Отчимову, как это уже случалось, на время угасла. Шел диалог равных.

— А я многое дал бы за славу, да давать-то уже нечего, — вдруг признался Отчимов.

Это были неожиданные, почти дерзкие слова, немало смутившие обоих. Николай Петрович отпил из стакана. Остывший чай был горьковато-сладок.

— У вас, наверное, дела, — сказал Сидор Григорьевич. — У меня тоже. Могу констатировать, что обмен мнениями был полезен.

«Где начинается предубеждение, — спросил себя Николай Петрович, — и где оно кончается?» Отчимов, когда хотел и старался, был вполне нормальным человеком. А если очень старался, мог вызвать симпатию. Почему же он так редко пользовался этой своей способностью?

— Как я хочу ребенка! — шептала Катя ночами. — Я рожу тебе сына, и ты будешь любить своего сына и будешь любить меня. Согласен?

— Да. Мы назовем его именем моего отца. Или именем твоего отца. Жить с женщиной и не желать детей безнравственно. Это казалось мне высшей формой безнравственности и опустошенности. Хуже этого уже нет ничего.

Раздвоенность не покидала меня. Ясность, полная ясность выкристаллизовывалась страшно медленно. И все это время, пока она обретала очертания, синтезируясь во что-то реальное из призрачности и зыбкости, из клубка противоречий, — все это время нам было очень тяжело. Мне писали, как Дашенька вечерами подходит к двери, бьет ручонками и говорит: «Папа там, там!» Это и во сне ударяло меня по голове.

А Катя уже вынашивала моего ребенка. Теперь мы каждый вечер ходили в Карагачевую рощу. Кате это нравилось. Я переплывал озеро туда и обратно, хотя уже было холодно, а потом мы выходили на тропу, опоясывавшую рощу, и делали полный круг. Роща была во власти осени. Казалось, огненные косы осени ниспадали до самой земли. В одном месте тропа довольно круто спускалась вниз, а затем стремительно взбиралась на пригорок. Я помчался вниз и, обернувшись, махнул Кате. Она побежала, помогая себе руками, и быстро набирая скорость. Ближе к подножию холма туловище опередило ноги, и она рухнула как подкошенная. И осталась лежать, зарывшись лицом в блеклую траву. Она была без сознания. Придя в себя, прошептала: