— Полноте, здесь не базар! — пресек перепалку Абдуллаев.

— Думаю, Сидор Григорьевич сделает должные выводы, — как ни в чем не бывало продолжил Носов. — На нас брошена тень. Сидор Григорьевич, где вы были, когда Саид Пулатович плевал на все и развлекался? Не мелкие ли услуги Валиева погасили остроту вашего зрения?

— Демагогия! — рявкнул Сидор Григорьевич. — Навет!

— Товарищ Отчимов! Мы сейчас не вашу работу обсуждаем, и потому примите эту критику как предостережение, — сказал Абдуллаев.

— Очень правильно! — вставил Тен, не размыкая век. Казалось, что говорит спящий.

— Телефон! — сообщила секретарша, приоткрыв дверь.

Абдуллаев протестующе махнул рукой.

— Акилов! — сказала секретарша вкрадчиво.

Рахматулла Хайдарович поднял трубку. Он долго слушал, а потом произнес, серея лицом:

— Нет. Не могу, не просите, Тимур-ага, не пойду я на это. — Положил трубку и какое-то время сидел с приоткрытым ртом.

— Первый на проводе! — сообщила секретарша.

Внимательно слушал первого Рахматулла Хайдарович. Очень внимательно. Он встал, так, наверное, было лучше слышно.

— Хорошо, — вдруг сказал он, и назвал Первого по имени и отчеству. — Вы правы, мы не все здесь учли. Мы снимаем этот вопрос.

Еще один человек знал, о чем говорил с секретарем Первый, — Инжирчик. Саид Пулатович приосанился и каждого в отдельности одарил презрительным взглядом.

— Спектакль отменяется, — сказал он громко, повернулся и вышел.

Исключение Валиева из партии не состоялось.

Я не знал, что увижу Инжирчика не скоро.

Зима выдалась умеренная, с небольшими морозами. Катя еще осенью купила шубку из искусственного каракуля и носила ее с шиком. Некоторые принимали мех за натуральный и рассыпались в комплиментах. Катя счастливо улыбалась и плотнее запахивала полы. Она была мерзлячка, ей вечно недоставало тепла, а в эту зиму — особенно.

В январе Рая прислала телеграмму: «У Даши воспаление легких. Нужно переливание твоей крови».

— Что ж, езжай. Езжай, пожалуйста! — твердо сказала Катя. Не знаю, как дались ей эти слова, но она их произнесла.

Я обнял ее у дверей автобуса.

— Не волнуйся, маленькая!

Я представил, какой будет эта ее ночь и каким будут следующие ночи — до моего возвращения.

Детская больница находилась неподалеку от родительского дома. Поцеловав мать и племянников, я пошел к Даше. Раю тотчас позвали. В застиранной пижаме она выглядела старухой, скорбящей о невозвратном. В меня погрузился ее долгий, пристальный взгляд. Наверное, с минуту она изучала меня.

— Как здоровье Даши?

Она отвернулась, не сказав ни слова. Слезы закапали на пол, она их не замечала. Засеменила в палату. Вернулась с Дашей. Девочку искололи уколами, и в ней поселился страх перед белыми халатами. Глаза ребенка скользнули по мне и не задержались. Она не помнила меня. Она вовсе не ждала меня, как писала мать.

— Когда дети спят в садике, воспитательница открывает окно, — устало сказала Рая. — На другой день всех слабеньких как ветром сдувает. Я еще пойду и дам ей разгон за это.

— Иди ко мне! — Я протянул к Даше руки.

Девочка посмотрела на меня строго-строго. Семь месяцев разлуки вытеснили меня из ее памяти.

— Останься с нами, и она побежит к тебе! — сказала Рая.

Неужели человек забывает человека так быстро?

— Я уеду, Рая.

— Но объясни почему? И разве есть долг выше долга перед нами, перед женой и дочерью?

— Есть, — сказал я.

— Какой ты жестокий! Но ты еще вспомнишь нас.

Слушать это было невыносимо. В мрачном исступлении Рая сжимала узкие бледные губы, словно давала обет молчать, затем не выдерживала и с болью отчаяния выбрасывала остро отточенные, без промаха разящие слова. Они вонзались в меня, но вызывали одну лишь жалость. Я представил себя рядом с Раей и ее рядом с собой — и не согласился. Впервые я увидел несогласие так ясно. Я обрадовался. Неужели я мог мечтать о возвращении? «Нет, нет и нет! — говорил я себе все более решительно, все более строго. — Если ты слеп, так прозрей! Никакого повторения пройденного!»

Мы прошли в процедурную, у меня взяли кровь и тут же ввели Даше.

— До свидания, Рая! — сказал я тихо и твердо.

— Можешь убираться! — крикнула она. Прижала к себе дочку и ушла.

Даша тоже не оглянулась. Она забыла слово «пала». Мне открылась вся правота и мудрость отца, который требовал от меня полной ясности. «Не смущай Раю мнимыми надеждами, — наставлял он меня. — Знай она, что ты не вернешься, возможно, в ее жизнь уже вошел бы новый человек. Не мешай этому».

«Прости меня, Катя, — подумал я. — И ты, Рая, прости».