Бандиты не были разведчиками и действовали по-другому. Они заметались в поисках безопасного убежища, попробовали прикрыться друг другом, попытались залечь, потом побежали, а потом закономерно умерли. Один за другим. Бестолково умерли, даже не прихватив никого из убивавших их врагов за собой.

Не хватило у них духу принять открытый бой с неизвестно откуда взявшимся, обложившим их со всех сторон, противником. Не хватило достоинства погибнуть как солдатам, приняв пулю в лицо. Совсем в другие места они приняли пули. В те, которыми повернулись.

Одновременная, пятнадцатисекундная, громоподобная трескотня десятка автоматов и мгновенная тишина. Словно обрезало.

— Все! Шабаш! — сказал Сан Саныч, отстегивая и отбрасывая пустой, как банка из-под съеденных консервов, автоматный диск.

С флангов, на ходу перезаряжая оружие, подтягивались ветераны.

— Все целы?

— Все.

— А мужики?

— Еще не смотрели. Но стрельба с позиций шла до последнего. Я слышал.

— Эй! В доте! Живые есть? — крикнул Сан Саныч, боясь не услышать ответ. И не услышал.

— Семен! Толя! Откликнитесь. Молчание.

Неужели в последний момент боевики успели прорваться к цели? Неужели случилась такая несправедливость — продержаться весь бой, чтобы погибнуть на последней его секунде?

Готовясь к худшему, ветераны побежали к ближайшему стрелковому убежищу.

Анатолий лежал на земле. В том же месте, где его застали последние выстрелы. И в той же самой позе.

— Вовремя вы. У меня в запасе только два патрона осталось, — сказал он, прокрутив барабан револьвера. — Еще бы чуть-чуть…

— Что случилось? Тебя задело? — забеспокоились ветераны.

— Задело, — криво усмехнулся Анатолий. — За живое.

Потом его тормошили, мяли, ощупывали, пытаясь отыскать скрытую рану, просили сказать, где больно.

А он лежал, не в силах ответить и даже пошевелиться. Лежал, тупо уставившись в одну точку. Он только теперь начал переживать бой. Тот, который уже закончился. Он видел направленные в него изрыгающие огонь и смерть автоматы, фонтанчики земли, взлетающие возле лица, чувствовал лихорадочную тряску автомата собственного. Только сейчас он ощущал все это живее. И страх в том числе.

Так всегда бывает. Реальная опасность не пугает, но заставляет действовать. Руки трясутся потом, когда все уже позади. А бывает, не одни только руки. Бывает, выворачивает желудок, да так, что только из ушей вчерашняя каша не брызжет. Или случается истерика. Или сдает сердце, и человек, только что выживший на поле битвы, умирает от сугубо гражданского инфаркта. Видели и такие смерти на войне ветераны.

Всё они видели. И такое. И такое, что похуже. И такое, что хуже худшего. Потому, наверное, и перестали трясти, крутить и задавать глупые вопросы впавшему в ступор товарищу. Взглянули в глаза и оставили в покое. Только спросили:

— Семен жив?

— Жив.

— Где он?

— Там, возле дороги, лежит. Раненный.

— Тяжело?

— Тяжело. В плечо и ногу. И весь разговор. Главное, что жив. А остальное приложится.

— Надо посчитать убитых, — сказал Сан Саныч, — чтобы узнать, не остался ли еще кто-нибудь в лагере. Нам нельзя допускать выстрелов в спину.

Ветераны разбрелись. Чтобы через несколько минут собраться снова.

— Подобьем бабки? Сколько у кого?

— У меня четверо.

— Трое.

— Толя. Сколько на дороге?

— Вначале пять. Потом еще три.

— Плюс часовой.

— И этот, который меня пытал, — добавил Сан Саныч. — Расчет закончен. Ответ не сходится на два человека.

Где они могут быть?

Все замолчали. Все были уверены, что бандиты в полном составе остались на поле брани. И вдруг недостача. Когда они успели уйти? Или их не было с самого начала?

— Что будем делать?

— Наверное, искать. Только быстро, пока власти не прибыли.

Но искать пропавших бандитов не пришлось. Они сами объявились.

Из гаража, из открытых ворот, на полной скорости выскочил депутатский «Мерседес». С наглухо поднятыми стеклами.

— Вот они! — крикнул Борис.

«Мерседес», набирая скорость, несся к воротам.

Борис и Михась, вскинув автоматы, открыли ураганную стрельбу по проносящейся мимо машине. Тщетно. Пули плющились и отскакивали от бронированных бортов и окон машины. Они не могли причинить ей никакого вреда.

— Уходит. Уходит, — кричал Борис, продолжая жать на курок. — Уходит, гад!

«Мерседес» с ходу врезался в горящую посреди ворот иномарку, разорвал, отбросил ее в сторону и, почти не задержавшись, в дыму и огне, вырулил на свободную теперь дорогу.