Какова бы ни была развязка ее романа, последние слова она — после долгих раздумий — выбрала уже давно, чтобы, кому случится остановиться над ее могилой, могли разобрать их на изящном и скромном надгробии:

Если живешь с гадалкой, никогда не знаешь, в какой час тебя вытащат из постели. В самую неожиданную минуту найдется желающий узнать будущее. Черт знает что. Людям невдомек, что у других тоже есть личная жизнь. Они считают, что эти другие двадцать четыре часа в сутки обязаны быть в их распоряжении.

Однажды в воскресенье, в 1946 году, часов в девять утра я сладко спал в обнимку с Кармелой, и тут раздался стук в дверь. Этакий сухой, властный, настойчивый стук, от которого у кого хочешь испортится настроение.

«Я открою», — сказал я Кармеле и нехотя встал. Не успел дойти до гостиной, как опять постучали. Видимо, дело не терпело отлагательств.

Я приотворил дверь и не узнал чернокожую сеньору, стоявшую передо мной. Но стоило ей заговорить, как я аж похолодел:

— Хм! И не поздороваетесь со мной, Кандидо Оласабаль?

Пятнадцать лет прошло с моего возвращения из Штатов, но это хмыканье я узнал бы и через сто. Оно впечаталось в мою память. То была постаревшая, посмурневшая, отощавшая, но по-прежнему широкобедрая Рустика. Какая нелегкая принесла ее в Матансас?

— И в дом не пригласите? — едко воскликнула она. — Не разговаривать же нам посреди улицы! — И, заметив, что я уставился вниз, как бы отыскивая взглядом Чикиту, она помотала головой и пояснила, что в Матансас приехала одна: — Сеньоры, царствие ей небесное, уже нет с нами, — пробормотала она.

Я тут же провел ее в гостиную (жутко стесняясь, потому как застала она меня в майке и пижамных штанах) и побежал сказать Кармеле, мол, у нас гости, пусть кофе сварит. Потом вернулся к Рустике. Она осведомилась, как у меня дела. Я рассказал, что работаю корректором в газете «Импарсьяль», пописываю сонетики и вот уже кучу лет женат на Кармеле.

Это я соврал напоследок, потому что мы с Кармелой просто сожительствовали. Жили гражданским браком, пока мне не предложили должность в «Боэмии» и нам не пришлось расстаться. Кармела ни в какую не желала переезжать в Гавану — боялась растерять клиентов, — а я не хотел отказываться от хорошего места в столице. Так что каждый пошел своим путем. И я даже рад, ведь, хоть я и любил Кармелу, но не до безумия, что называется. До безумия я влюбился в Бланку Росу, секретаршу в «Боэмии», и вскоре после того, как начал там работать, мы поженились. Бланкита — вот моя большая любовь. Но вернемся к нашей истории.

Рустика выслушала мои новости и поведала свои. Начала с главного: Чикита умерла 11 декабря 1945 года, за три дня до своего семидесятишестилетия.

— В могилу ее свел жестокий грипп, — уточнила она голосом, в котором не проскальзывало ни малейшего волнения. — Когда я обряжала ее, то решила измерить. Некоторые лилипуты под старость подрастают, но она как была, так и оставалась — двадцати шести дюймов. — И в этой фразе прозвучала странная гордость.

До конца своих дней Чикита закрашивала седину и следила за новинками моды. И оставалась верна своим привычкам: много читала (всегда первым делом отыскивала в газетах кубинские новости), вышивала, принимала солнечные ванны в саду и два раза в месяц устраивала приемы. В последний год жизни почти каждую неделю переписывалась с Лианой де Пужи, княгиней Гикой, которая постриглась в монахини [170] .

Голубые, которые приходили в гости к Чиките, когда я там работал, сменились новыми, помоложе, но и те писали кипятком при виде ее фотографий, вееров и танцев. Она рассказывала о своих золотых деньках страстно, но без тоски.

— Когда она слегла, ни один из этих воздыхателей, без конца у нас ошивавшихся и набивавших пузо, даже не появился в Фар-Рокавей, — сказала Рустика. — Мне одной пришлось всем заниматься: и лечением, и бдением, и похоронами.

По желанию Чикиты ее схоронили на кладбище Голгофа. Почему она выбрала именно это кладбище в Квинсе, а не что-нибудь поближе к дому? Очень просто: там лежал Криниган, и она заранее купила место рядом, чтобы упокоиться подле него, когда придет ее черед [171] .

Чикита завещала половину своего состояния Сехисмундо и половину Рустике. Но денег к тому времени оставалось уже немного. После двух мировых войн сбережения ее сильно потеряли в цене. Дом выставили на продажу, и, едва получив за него деньги, Рустика решила вернуться на Кубу.

— Сеньорито Мундо и Косточка (тоже те еще старые хрычи, сами понимаете, годы-то идут) звали меня жить с ними, — сказала она. — Они все еще держат похоронную контору и даже предложили мне вступить в долю, но я не захотела. Не по нраву мне доживать жизнь среди свечек и гробов. Вот я и подалась сюда.