Очень черная, задастая и угрюмая негритянка отперла и прервала мои объяснения на английском: «Со мной можете по-кубински». И брезгливо оглядела меня с головы до ног. Я тщательно умылся и причесался, но белье на мне было несвежее, даже, боюсь, вонючее.

— Спрошу, сможет ли сеньора вас принять. — И она захлопнула дверь у меня перед носом. Но вскоре вернулась и молча меня впустила.

Я — извиняюсь — чуть на задницу не упал, как увидел хозяйку дома. Никогда бы не подумал, что бывают женщины такого размерчика. То ли от нервов, то ли с голодухи я, кажется, начал терять сознание, зашатался и поспешил добраться до дивана.

— Налей ему стакан воды, Рустика, — сказала Чикита, но та принесла кофе с молоком и хлеба с маслом — заметила, что у меня живот к спине прилип.

Чикита спросила про рекомендательные письма. Писем у меня не было, но я кстати ввернул пару слов про свое увлечение литературой и дар к стихосложению.

Когда я упомянул, что родом из Матансаса, хозяйка со служанкой переглянулись, и я спросил, бывали ли они там. «Случалось», — бросила Чикита, не вдаваясь в подробности, и продолжала: она хочет написать книгу. По утрам руки распухают от артрита, и со стенографистом дело пойдет бойчее. Нанятый на эту должность будет жить здесь: кров, стол и даже стирка и глажка белья входят в плату за услуги.

— Если вам это интересно, можем устроить испытания сейчас же, — сказала Чикита.

Меня усадили за «Ундервуд» последней модели, и, не дав познакомиться с машинкой, Чикита закружила по комнате и затараторила, выдавая фразу за фразой слегка хриплым, каркающим голоском. Понятия не имею, что она диктовала, только помню, как я, хоть и давно не бывал в деле, начал судорожно колотить по клавишам, как будто от этого зависела вся моя жизнь. Она и зависела, верно ведь? Листок выполз из-под валика, и Чикита внимательно его изучила.

— Орфография не хромает, скорость приличная, — признала она. — А как у вас с английским? — поинтересовалась она, перейдя на этот язык.

Я очень старался не посрамить своего учителя, багамского повара, но от страха упустить работу мямлил что-то жалкое. Умолкнув, я опустил глаза и стал покорно ждать вердикта. Но то ли английский не являлся таким уж обязательным условием, то ли предыдущие кандидаты не пришлись ко двору, то ли Чикита размякла, услыхав, что я из Матансаса. Так или иначе, промурыжив меня минуту, она объявила, что, если я не против, завтра утром можем начинать. А как я мог быть против после стольких ночевок в парке?

Я спросил, что за книгу она собирается писать. Чикита удостоила меня таинственной улыбки и промолвила: «Книгу своей жизни. А издадут ее только после моей смерти». И в завершение собеседования велела Рустике показать мне комнату, оказавшуюся преприятнейшей мансардой.

Мне казалось, я брежу. Вся страна обездвижена кризисом, а я получил крышу над головой, еду и еженедельное жалованье, пусть небольшое, но его хватало, чтобы и дальше помогать моей бедной матушке.

Я съездил в Бруклин, забрал из пансиона чемоданчик (набитый в основном книгами), который хозяин любезно разрешил оставить на хранение, и на закате снова был в Фар-Рокавей, как раз к ужину. Помню, на ужин подали суп из куриных потрошков, и ел я вместе с Рустикой за кухонным столом. Я забросал ее вопросами: кто такая Чикита, что в ее жизни такого особенного, чтобы писать книгу, какие у нее странности и все прочее, но почти ничего не разузнал. Рустика молчала как рыба. Только через несколько недель она ко мне прониклась, разговорилась и поведала кое-какие сплетни.

Мы работали в комнате, где Чикита обычно читала, писала письма и слушала музыку. Обстановка напоминала кукольный домик, потому что мебель была под стать хозяйке. Обычного размера были только стол с «Ундервудом», мой стул, приемник «Филко» модели «Тюдор» с дубовой панелью (Чикита, разумеется, не доставала до кнопок) и кресло-качалка, где иногда по вечерам восседала молчаливая, как тень, Рустика, шила и слушала.

В первый день Чикита пояснила, что не собирается писать книгу от первого лица; должно казаться, что текст принадлежит биографу, а не ей самой. Я удивился и спросил, почему она желает скрыть свой голос.

— Как правило, те, кто пишут о себе, слишком себе льстят и себя нахваливают, — отвечала она. — Кроме того, под некоторыми эпизодами своей жизни мне не хотелось бы расписываться.

На мое счастье, теперь она диктовала медленно, словно смакуя слова. Иногда замолкала в середине предложения и долго размышляла, как бы его завершить. Или отвлекалась, чтобы рассказать любопытную историю или отпустить ехидное замечание. Чувство юмора у нее было отменное, а язычок острый.

Ближе к полудню мы сделали перерыв, и Рустика принесла нам горячего шоколаду. До сих пор мы ладили превосходно, но вся гармония улетучилась, когда Чикита велела вслух прочесть надиктованное. Она заметила, что пару фраз я изменил или опустил, и впала в ярость.

Я попытался оправдаться тем, что хотел немного расцветить стиль.

— Ваша обязанность — записывать в точности как я скажу! — срывающимся голосом возразила, сжимая кулачки, покрасневшая Чикита.

— Даже если вы повторяете слово по три раза или строите фразу абы как? — негодовал я. — Говорить — одно дело, а писать — совсем другое, сеньора Чикита. Если желаете протащить в книгу все промахи, которые прощаются в разговоре, но отвратно выглядят на бумаге, дело ваше. В конце концов, — заключил я горделиво, — я всего лишь служащий и должен выполнять ваши указания.