Моя речь ее ошеломила. Накануне я едва ли не умолял нанять меня, а наевшись и выспавшись на чистых простынях, стал хорохориться, как боевой петушок. Я думал, это мой первый и последний день в Фар-Рокавей. Но меня почему-то не уволили. Позже я понял, что лучше всего так и ставить себя с Чикитой: выкладывать все напрямую. О тех, кто во всем с ней соглашался, она вытирала ноги. Чикита была упрямица, но не дурочка и сообразила, что ее проза только выигрывает от моих поправок.

Мы долго молчали, а потом она, видимо, успокоилась и предупредила:

— В дальнейшем прошу не менять ни запятой.

Я пообещал со всем уважением записывать за ней. Она примирительно улыбнулась и ответила, что вовсе не обязательно механически копировать ее слова. Напротив! Она заметила, что я не какая-то очередная машинистка, а чуткий молодой человек, начитанный и любящий поэзию. Если вдруг мне покажется, что текст можно усовершенствовать, то следует ей говорить — мы это обсудим.

Поначалу я так и поступал. Но после снова начал вносить самовольные изменения. Там прилагательное, тут глагол. Чикита делала вид, будто не замечает расхождений, и я осмелел: стал составлять по-своему некоторые предложения, менять местами абзацы и сокращать затянутые, на мой взгляд, описания. Получалось, разумеется, не всегда. Если Чикита пребывала в дурном настроении, она бесилась, замечая мой след в книге, и заставляла все переписывать по ее вкусу.

Заметь: она вовсе не была лишена повествовательного дара, да и словарный запас у нее был совсем не бедный. Просто она хотела впихнуть в книгу все разом, включая любой пустяк. Мне приходилось долго подрезать там и сям, кое-что сворачивать, чтобы главы не казались нескончаемыми. И все равно, даже после урагана книга вышла длиннющая.

В двенадцатый день рождения старшей дочери доктор Игнасио Сенда позвал ее к себе в кабинет, велел прислониться спиной к стене, где висел его диплом Льежского университета, и измерил дочкин рост.

— Двадцать шесть дюймов, — тихо пробормотал он. Точно как в прошлом году. И в позапрошлом. При девочке деликатно старались не обсуждать вопросы роста, но она знала, что надежду на ее рывок вверх потеряли в семье все, кроме отца.

— Зато я и не уменьшилась, — пошутила Чикита, желая развеять мрачность, и ласково обняла отца за коленки. Ее вовсе не волновало, сколько в ней дюймов. Недостаток роста с лихвой восполнялся избытком ума. Чикита давно смирилась с тем, что она карлица.

— Не смей так говорить! — бранилась Сирения дель Кастильо, ее мать, всякий раз, слыша это слово. — Ты не карлица, ты лилипутка.

Но Чикита не улавливала разницы.

— Карлики — неуклюжие уродцы, — с упреком поясняла Сирения, не переставая орудовать вязальными спицами. — А у тебя гармоничная, грациозная фигурка. Ты само совершенство.

«Совершенство среди карликов. Совершенная карлица», — хотела было ответить Чикита. Но к чему?

Эспиридиона Сенда дель Кастильо родилась в семь часов утра 14 декабря 1869 года в городе Сан-Карлос-и-Сан-Северино-де-Матансас, на северном побережье острова Куба.

Дон Игнасио не взялся принимать роды у супруги, боясь, как бы ему не изменило обычное хладнокровие, и попросил об услуге коллегу, Педро Картайю, которому полностью доверял.

Будто обыкновенный муж, а вовсе не один из самых уважаемых врачей провинции, он ждал в кабинете, прихлебывая виски и шагая из угла в угол, пока женины стоны разом не прекратились и не послышался слабый плач. Он бросился к дверям спальни, но на пороге стал как вкопанный, не смея войти. Впрочем, долго оставаться на месте не пришлось: через пару минут появился доктор Картайя.

— Всё в порядке? — выпалил дон Игнасио. — Всё на месте? — с напором продолжал он, поскольку до смерти боялся, как бы у ребенка не случилось какого уродства.

— Успокойся, дружище, — отвечал Картайя. — Прекрасная здоровая девочка. Только вот… маловата, — осторожно добавил он.

«Маловата» — сказано по доброте душевной. Мгновение спустя Игнасио Сенда, сглотнув комок в горле, уверился, что девчушка очень маленькая. Даже слишком. Он в жизни не видал таких крохотных новорожденных. В остальном же — весьма ладненький младенец, ничего лишнего и всё на месте. Дон Игнасио, стараясь не выдать замешательства, поцеловал в лоб Сирению, которая качала уже вымытую и спеленатую дочку, и объявил, что беспокоиться не о чем.

— Должный уход, хорошее питание — и вырастет как миленькая! — сказал он. Взять хотя бы его самого, такого высокого и крепкого, — а ведь родился чахлым недоноском. Жена хотела было возразить: их доченька — никакой не недоносок; все положенные девять месяцев провела в утробе. Как ей удалось совсем не вырасти?! Но бедная Сирения так утомилась, что предпочла молча кивнуть, закрыть глаза и погрузиться в животворный сон [2] .

Донья Лола, мать Сирении, выбирала имена всем своим детям и большинству внуков по святцам и потребовала, чтобы девочку назвали Эспиридионой в честь святого Спиридона, кипрского епископа-чудотворца. Игнасио предпочел бы имя попроще, покороче и чтобы легко запоминалось, к примеру Ана или Роса, но спорить с тещей не захотел, и та настояла на своем.