— Не обольщайся, одной тебе не выжить, — предостерег он. — Кто-то должен о тебе заботиться, и уж точно не я, дорогуша.

Румальдо вышел из комнаты, и тут же ворвался Сехисмундо, подслушивавший за дверью, сел рядом с Чикитой и сказал:

— На меня можешь рассчитывать. Клянусь, я никогда тебя не покину.

Чикита кивнула и поцеловала Мундо в щеку, хотя понимала, что эта клятва верности — не более чем романтический порыв. Кузен едва ли мог служить опорой кому бы то ни было. Если уж Чикита не знала, что ее ждет, то будущее Мундо рисовалось и вовсе мрачным: за душой у него не было ни сентаво, он всегда оставался приживалом у родственников и только и умел, что играть на фортепиано.

Через пару недель Румальдо отбыл в Нью-Йорк. Чикита предпочитала видеть его отъезд в положительном свете: брат любил кутить, и, останься он в Матансасе, рано или поздно они бы повздорили из-за денег. К тому же теперь особняк в полном ее распоряжении. Можно поступать как хочется и ни у кого не просить позволения.

— Лучше быть одной, чем в дурном обществе, — философски рассудила Чикита и попросила Мундо что-нибудь сыграть, пока она напишет Хувеналю о своем решении остаться под отчим кровом и «бесповоротном» — как он сам утверждал — отъезде старшего Сенды.

Это письмо, как и все следующие, вернулось нераспечатанным. По всей видимости, Хувеналь куда-то съехал из пансиона на рю Муфтар. Но почему он не оставил нового адреса? Чикита терялась в догадках: сначала она вообразила, будто брат пал жертвой болезни, потом ей представилось, что его могли посадить в тюрьму за какое-нибудь преступление. А может, кокотка-собственница соблазнила его и потребовала разорвать связи с Кубой? В действительности же студент-медик перестал общаться с сестрой совсем по иной причине, но Чиките еще очень долго предстояло оставаться в неведении.

Слухи о скором вступлении повстанческих отрядов в Матансас становились все настойчивее, революционеров расстреливали все чаще, а Чикита обитала словно бы в ином мире. Вышивала, гуляла по саду, наслаждалась щебетанием канареек, выбирала духи и тонкие ленты у захаживавших коробейников и время от времени принимала гостей. Мирный ход ее жизни не нарушился, даже когда в сочельник 1895 года люди Антонио Масео взорвали водопровод, небо застил густой дым, и ветер разнес пепельную завесу по всему городу.

Рустика старалась не беспокоить Чикиту лишний раз. Она сама рассчитала кухарку, заметив, что та подворовывает, и сама нашла нового сапожника, когда тот, что всегда тачал ботиночки Чиките, попал в тюрьму за хранение хинина и бинтов для повстанцев.

Новый сапожник, двадцатилетний светлый мулат, шутник, обладатель приятной внешности и мускулистого торса, сыграл краткую, но решающую роль в жизни сеньориты Сенды и ее служанки. Но об этом никто и подумать не мог в то утро, когда он вошел в гостиную, где Чикита, утопая в диванных подушках, плела фриволите. Томас Карродеагуас поклонился и в соответствии с предупреждениями не выказал никакого удивления при виде хозяйки дома. Он разговаривал с ней, как с любой другой клиенткой в элегантном городе Матансас.

— Придется вам расстараться. У меня очень нежные ступни, — заметила Чикита, разуваясь.

— Не извольте беспокоиться, сеньорита, — отвечал мулат. — Я вам сошью такие ладные и удобные ботиночки, что вы и на ночь их снимать не захотите.

Сапожник осторожно обмерил ножки в шелковых чулках и сделал несколько пометок в тетрадке. Достал образцы кожи и пряжек, и Чикита выбрала мягкую блестящую телячью шкуру и кокетливые позолоченные пуговицы.

— А донье не будем заказывать новую обувку? — галантно осведомился Карродеагуас, кивнув в сторону старых башмаков Рустики.

— Нет, и попрошу без нахальства, — поспешила возразить Рустика с напускной досадой, но от Чикиты не укрылось, что сапожник пришелся служанке по нраву.

Вечером, когда Рустика помогала ей облачиться в сорочку, Чикита подняла щекотливую тему:

— Он ведь тебе нравится. Ну, признайся! В этом нет ничего плохого.

Рустика насупилась и отказалась отвечать. Еще в детстве ее отличали скромность и нежелание делиться чувствами, а с возрастом скрытность только усилилась. Комплименты ее раздражали, она славилась тем, что могла влепить добрую пощечину сладострастному наглецу, и вообще служила опровержением бывшей в ходу у белых поговорки: «Не бывает неприступных негритянок и сладких тамариндов».

Много лет назад Чикита слышала от одной рабыни, что серьезным и сдержанным характером Рустика обязана своему появлению на свет. «Бедняжка чудом зацепилась за жизнь», — сказала рабыня кому-то, а Чикита, спрятавшаяся за корзинами с грязным бельем, навострила уши и приготовилась внимать истории.

Старая Минга родила единственную дочь Анаклету, когда совсем уже было потеряла надежду понести, но они всегда плохо ладили. Анаклета росла ленивой, дерзкой и лживой, и взбучки от матери никак не способствовали исправлению ее характера. С самой юности она пристрастилась раздвигать ноги перед мужчинами так же часто, как Минга клала на себя крест.