Последней каплей терпения Маши было то, что я, не соображая ничего от выпитого литра вискаря, явился на занятия и завалил её на стол в аудитории, прямо при всех одногруппниках.

Но уволили не её, а отчислили меня.

Родители в наказание и пальцем не пошевелили, чтобы отмазать меня от армии. Батя — бывший кадет, считает, что каждый мужик должен отслужить, если у него руки и ноги на месте и функционируют.

Меня сослали подальше, чтобы и мыслей не было о Маше. Я служил в спортроте, так как с детства занимался дзюдо и не раз брал призовые места в различных соревнованиях.

Только я не смог её забыть. Даже оттуда пытался с ней поговорить, писать, звонить. Она заблокировала меня везде, где можно и сменила номер телефона.

Какого хера я так поехал крышей от девчонки?

Она не первая, да и не последняя в моей жизни.

Чтобы выгонять из себя мысли о ней, убивал себя на тренировках сверх нормы. Первый месяц было сложнее всего. Мышцы ныли от боли и нагрузок, а глупый мозг — от желания увидеть объект вожделения.

Что самое странное, я никогда не напирал на принудительную близость со мной. Ладно, вру. Почти... Но я хотел, чтобы сама меня захотела.

А она ни в какую.

Я ей был отвратителен.

Да я себе-то был отвратителен, потому что не мог справиться с какими-то гормонами, толкающими меня на безрассудные поступки.

Говорила, что ненавидит и умоляла оставить в покое. Я уходил, но каждый раз возвращался.

Снова и снова... Снова и снова...

Разгонял Машкиных поклонников. Пару раз являлся в кафешки, где у неё были свидания. Представлялся её парнем и угрожающе смотрел на претендентов провести с ней ночь. Они быстро сбегали.

– Нет, Машенька, если ты со мной не хочешь, то и тебе не обломится.

— Ты ненормальный, Шолохов. Тебе лечиться надо. Ты маньяк! — бросила тогда, собирая вещи и покидая забегаловку, в которую пригласил очередной неудачник.

— Так просто уйдёшь и не попрощаешься? — догоняю её на улице.

— Нам не о чем с тобой говорить, я давно тебе всё сказала. Но ты никак не угомонишься... Отвяжись от меня! Я никогда не стану с тобой встречаться, спать тем более. Ты ведь даже младше меня.

— Всего-то каких-то пять лет. Член ровесников не ищет.

Брезгливо морщит носик.

Обгоняю её и иду спиной вперёд, пытаясь поймать взгляд синих глаз.

Вот меня штырит рядом с ней...

— Извращенец! — останавливается у дороги и поднимает руку, чтобы остановить тачку.

— Я подвезу. Куда надо? — беру за руку и опускаю вниз.

— Я к тебе в машину даже за миллион долларов не сяду, — шипит злобно, освобождаясь от захвата.

— А тормозить неизвестную тачку на дороге, по-твоему, нормально? Может быть, там извращенец похлеще меня будет.

— Куда уж больше! — пренебрежительно. — Если ты не отойдёшь, то я закричу. Вон там постовые стоят, — кивает на ппсников.

— Ладно, — приподнимаю руки примирительно. — Рано или поздно всё равно моя будешь.

Останавливается машина и Маша называет адрес.

— Только через мой труп, Шолохов, — бросает с отвращением и садится в тачку.

А на следующий день меня пнули из универа...

— Тихий! — кричат друзья, размахивая руками.

— Привет, братишка! — хлопает мне по плечам лучший друг Лёшка, забирая у меня сумку. — Вот шкаф! Нехило ты вырос на солдатских харчах.

— Тоже хочешь?

— Нее, я пока пас. Надо корку получить, а потом уже о берцах думать. Иначе предки мозг съедят.

— Ромочка, с возвращением! — подбегают девчонки и запихивают мне в руку связку воздушных шаров.

Я облапан и зацелован.

— Тише-тише, девочки, — успокаивает их Илья, ещё один мой друг. — У него годовалый перерыв был, любое прикосновение и парня заштормит.

Вот сукин сын!

— Я же не в тюрьме сидел, у нас увольнительные были, — играю бровями.

А сам подхватываю Алку и перекидываю через плечо. Она и визжит от страха, и смеётся одновременно.

— Рома, отпусти!

Ставлю рыжую бестию на землю и взъерошиваю её и так непослушную шевелюру. Оторва, каких ещё поискать. Не раз из-за неё куда-нибудь влипали, но дружить не бросили.

Сашка стоит в сторонке и завистливо смотрит сквозь опущенные ресницы. Она со школьных лет ко мне неровно дышит, но я не могу переступить через дружбу. И не хочу. Она хорошая, очень хорошая, но я ничего ей не дам, не она засела в сердце занозой.