Я боюсь сказать Габриэль… она отказывается сдаваться.

Неужели Эдриенн больше не верит в Габриэль?

Порой девушки спрашивали, не беспокоит ли меня то, что Габриэль не пишет. Но в этом не было необходимости. Я и так знала, что у нее на сердце, чувствовала ее боль как свою собственную. И я точно знала, почему она не может сдаться.

Я видела, как сияла Габриэль, выступая перед лейтенантами в «Гран Кафе», как впитывала их восхищение, как сухая губка впитывает капли воды. Ее мечта стать певицей была больше, чем просто нежелание заниматься шитьем, как она утверждала. Ей требовалось именно признание.

Когда-то наш отец пообещал вернуться, и, возможно, стань она известной, он сделал бы это. Услышав о ней, о том, как люди любят ее и называют Коко, он бы понял, что совершил ошибку.

«Что ж, папа, – представляла я себе ее мысли, – ты ошибся. Все остальные разглядели то, чего не увидел ты: я та, кого стоит любить».

ДВАДЦАТЬ ЧЕТЫРЕ

Нехорошее предчувствие овладело мной, когда я увидела мать-настоятельницу, с полузакрытыми глазами сидящую за столом, изображающую религиозное созерцание. По одну сторону от нее стояла сестра Иммакулата, сестра Гертруда – по другую. Старенькая Эрментруда сидела тут же в кресле, прижимая к уху трубку. В комнате, как обычно, стоял запах тлена, исходивший от засушенных насекомых. Тошнота подкатила к горлу, но я сделала реверанс и заставила себя принять смиренную позу.

Канониссы посмотрели на меня так, словно рассматривали коллекцию аббатисы.

– Она всегда была заурядной ученицей, – произнесла сестра Иммакулата.

– И в ней нет благочестия! – Сестра Гертруда смотрела на меня поверх очков.

Мать-настоятельница только покачала головой.

– Похоже, она попусту растратила здесь свои годы и не использовала возможности для самосовершенствования.

Сестра Иммакулата кивнула:

– Промотала. Совсем как ее сестры.

Я ждала, что сестра Эрментруда, которая внимательно слушала остальных с помощью слуховой трубки, присоединится к порицаниям и добавит, что я не благоговею во время мессы, что я тщеславна, что я не размышляю, как следовало бы по воскресеньям после обеда.

– Десбутены не станут нанимать еще одну Шанель, – продолжала мать-настоятельница, – после того как узнали, что Габриэль выступает в заведении с дурной репутацией.

– А если к бабушке с дедушкой? – спросила сестра Иммакулата, и я поняла – они пытаются решить, что со мной делать. Мне исполнилось девятнадцать. Время пришло. – Они старые коробейники. Она может торговать с ними на рынке.

Мать-настоятельница громко вздохнула.

– Сестра! Вспомните, что случилось с Джулией-Бертой. – Она снова покачала головой, затем взяла со стола письмо и повертела его в руках, словно размышляя над его содержанием.

Я подалась вперед. Похоже, почерк на конверте принадлежал Эдриенн, но адресовано оно было матери-настоятельнице, а не мне.

– Работа в Виши, – аббатиса нахмурилась, – шляпный магазин…

У меня перехватило дыхание. Для меня нашлось место в шляпном магазине!

Если только канониссы позволят мне занять его.

– Мы не можем допустить, чтобы она запятнала доброе имя нашего учреждения, как это сделали ее сестры, – твердила мать-настоятельница. – Особенно в таком городе, как Виши, на глазах у всего beau monde[27], семей наших платных воспитанниц, тех, кто поддерживает пансион. У нас есть репутация, которую нужно хранить, у нас есть…

– Но, матушка! – перебила я, отчаянно стараясь не упустить представившуюся возможность. – Я никогда не запятнаю имя пансиона и не сделаю ничего, что могло бы повредить его репутации. И я хорошо разбираюсь в математике…

– Следите за языком, мадемуазель! – воскликнула мать-настоятельница, широко раскрыв глаза от негодования.

В этот момент сестра Эрментруда внезапно встала, ее слуховая трубка с грохотом упала на пол, напугав всех. Я приготовилась к новой порции критики. Но вместо этого она нацелила палец на мать-настоятельницу.

– Итак, она не может работать в Доме Грампейра. Ты не хочешь, чтобы она поехала к бабушке с дедушкой. Что в таком случае ты собираешься делать с этой девушкой? Запереть ее в чулане навечно, чтобы не позорить пансион? Смешно! У нее добрый нрав. Она разбирается в математике. В чем проблема, Генриетта?

Я никогда не слышала, чтобы кто-нибудь обращался к аббатисе по имени. До нас доходили слухи, что раньше матерью-настоятельницей была сестра Эрментруда и все канониссы находились под ее присмотром. Но она была так стара, постоянно дремала, плохо слышала, поэтому никто не верил.

Похоже, это все-таки была правда.

– У Антуанетты не такая сила воли, как у Габриэль, – продолжала сестра Эрментруда. – Но если она будет много работать, то сможет найти свое место в жизни. Возможно, ей даже удастся выйти замуж за молодого клерка. А теперь отпусти девушку, Генриетта. Время пришло.

Она говорила так громко, что слова, казалось, отражались от стен.

Отпусти девушку, Генриетта.

Сестра Эрментруда вышла, и на этом все закончилось.

Работница