– Хорошо, миз Лукас.

– А вот… – Мы миновали поселение рабов и по земляной тропинке направились к пастбищам. – Как ты думаешь… э-э… мистер Кромвель хорошо с ним обращается? И остальные? – поспешно добавила я. – Мне бы хотелось знать, каков мистер Кромвель в роли хозяина.

– Он хороший, миз Лукас, хороший.

Нервов на то, чтобы продолжать расспросы про Бена у меня уже не хватало, поэтому я сменила курс беседы:

– А как поживает Сара? В доме я ее редко вижу.

Зимой, признаюсь, я о ней много думала. О том, что она живет в одной хижине с Беном.

– Хорошо, миз Лукас, хорошо.

Тут уж я, испустив сердитый вздох, остановилась и уперла руки в бока:

– У тебя на всё один ответ?

– Да, миз Лукас.

– Тогда, Квош, бесполезно продолжать этот разговор. – Я свернула на другую тропинку и широко зашагала вперед, решив отложить пока расспросы о Бене. – Скажи мне лучше, – бросила я через плечо, – Кромвель объяснил тебе, какое оборудование ему нужно для производства индиго?

Квош молчал. Я остановилась, развернулась и воззрилась на него. Он тоже остановился, скрестив руки на груди; светло-коричневая кожа собралась в морщины на лбу. Квош потер подбородок и огляделся.

– Ну? Объяснил? – поторопила я его с ответом.

Он кивнул.

– И что же?

Он упорно хранил молчание.

Я сделала несколько шагов к нему:

– В чем дело, Квош? Если ты не понял объяснений мистера Кромвеля, надо было посоветоваться с Беном. Вы, по-моему, неплохо поладили, а он, разумеется, должен знать все об инструментах и емкостях для индиго.

Честно говоря, мне только сейчас показалось странным, что Квош до сих пор не прибег к помощи Бена, который мог бы решить все затруднения с изготовлением оборудования. Я нахмурилась и ждала его ответа.

Он набычился, будто вел какую-то внутреннюю борьбу – хотел что-то сказать, но не мог себе позволить, – затем поднял голову. На его лице отражалось смешение чувств – сомнение, обида, боль, но и робкая надежда.

– Как вышло, что Бен научился читать? – спросил он.

С того дня, как Квош задал мне вопрос, почему Бен умеет читать, я стала плохо спать. Сны мои сделались ярче и тревожнее, чем раньше.

Однажды ночью детские воспоминания устроили такую кутерьму у меня в голове, так бесцеремонно ворвались в сновидения, что за ночь я несколько раз просыпалась и не могла уразуметь, правдивые это были картинки из моего прошлого или же игра воображения.

Мне снилось, что мы стоим под навесом хозяйственной пристройки, ветер колышет пальмовые листья, и они тихо постукивают по дереву; над нами переговариваются птицы.

– Un mystere pour un mystere[6], – говорит Бен, и его полные губы кривятся в озорной улыбке. Раньше я никогда не слышала, как он изъясняется по-французски.

Бен в свои одиннадцать очень высокий. У него четко вычерченные, почти европейские черты лица и кожа цвета обжаренного кофе.

– Нет тут никаких тайн, – важно поучаю я, – это всего лишь буквы.

Следующая картинка – Бен теперь старше, серьезнее. Мы под открытым небом, и уже стемнело. У меня взмокли ладони, я нервничаю и все время оглядываюсь на дом, почти неразличимый во мраке. Мне здесь сейчас быть нельзя.

– Ты – день, я – ночь, – шепчет Бен.

Мы сидим рядышком, плечо к плечу.

– Твои глаза как реки, – подхватываю я, продолжая нашу игру. Мы читали стихи при свете свечи, и теперь играем в слова – ищем разные способы сказать о самых простых вещах.

– Такие мутные? – подначивает меня Бен.

Я нервно хихикаю.

– А твои глаза как зеленые камни, – говорит он.

– Как изумруды? Ну, едва ли мои глаза сравнятся с драгоценностями.

– И правда. Драгоценности мне без надобности.

Тихий голос Бена меня смущает, я не понимаю, что он имеет в виду. Что мои глаза для него дороже драгоценностей?

– Ты меня смущаешь, – шепчу я.

– Нас же никто не слышит. Мы тут en secret[7]. – В речи Бена то и дело проскальзывают французские словечки, которых он нахватался от бабушки. – Да и как тебя может смущать цвет твоих глаз?

Сердце суматошно колотится у меня в груди.

– Не цвет, а то, как ты видишь мои глаза.

Бен пристально вглядывается мне в лицо. Я замечаю отблески пламени нашей свечи, танцующие в его зрачках.

– Я вижу глаза женщины. Незабываемые глаза женщины.

У меня перехватывает дыхание.

– Какая же я женщина? Я девочка.

– Неважно. Я вижу то, что вижу.

– То есть будущее? Это дар, которым наделены твои глаза? Ты можешь «видеть», как твоя бабушка?

Он качает головой и после долгой паузы, во время которой на его лице отражаются противоречивые чувства – будто тени от облаков, скользящих по хмурому небу, – произносит: