Осознание того, что Бен сбежал и теперь находится в смертельной опасности из-за жестоких слов, которые я бросила ему в лицо, терзало меня, давило на совесть мельничным жерновом. Понимает ли Бен, как много он для меня значит? Догадывается ли, как я его… ценю?

От страха, что я могу потерять еще и Квоша, у меня затряслись руки. Я готовилась отправить его в путь, ведущий к свободе, и сама дала пропуск.

Он может сбежать.

А может остаться.

Что я буду делать без Квоша, который всегда был рядом со мной?

Квош, между тем, тихо стоял и ждал, когда я очнусь от задумчивости. Внимательные глаза поблескивали на фоне бронзовой кожи.

– Пожалуйста, вернись, – нарушила я наконец молчание.

Мулат кивнул.

Я отошла к окну. У меня за спиной раздались его шаги – он направился к двери.

– Квоши, – тихо окликнула я под влиянием порыва – мне вдруг вспомнился недавний разговор с ним в этом же кабинете и возник нелепый, удививший меня саму вопрос, на который мне непременно нужно было получить ответ.

– А твой отец… он любил твою мать? Это была взаимная любовь? – спросила я, не оборачиваясь. Прямо передо мной на стекле расплывался мой бледный образ на фоне сияния рассвета, которое уже растекалось за окном. И я видела отражение Квоша, стоявшего в темном дверном проеме у меня за спиной.

Его голова качнулась:

– Да, миз Лукас. Да, он любил.

Квош вышел из кабинета и тихо прикрыл за собой дверь.

Я так крепко сжала пальцы на краю подоконника, что побелели костяшки. Глаза опять щипало от слез. Сдвинуться с места мне удалось, лишь когда мое отражение в окне полностью растворилось в лучах восходившего все выше солнца.

И одновременно наступила абсолютная ясность в мыслях. Я даже удивилась, что не поняла этого раньше. Ведь Бен уехал, не зная, как он… любим. Любовь для него была несбыточной мечтой, и, вероятно, он понял это задолго до меня. Мне вспомнилось о том, как мучительно он пытался держать дистанцию, когда я так жаждала его дружбы.

Я прижалась лбом к стеклу и начала молиться.

36

Часы тянулись как дни, а ночи и вовсе сделались бесконечными. Прошла всего неделя, а мне казалось, долгие месяцы.

Я отправила Того в город – за неотложными покупками на рынок, а заодно он должен был доставить Чарльзу письмо о нашей истории с индиго. У меня много времени занимала проверка счетов и подбивка баланса. Я считала и пересчитывала в надежде найти для нас возможность выжить, не закладывая Гарден-Хилл, и в итоге пришла к выводу, что мы можем этого избежать и даже свести концы с концами, но денег на изготовление оборудования и на жалованье новому мастеру индиго у нас не останется. Я уже побаивалась, что мне придется отказаться от своих планов по производству индиго.

Дожди утихали и начинались снова, за одним отбушевавшим штормом без промедления налетал другой. Ветра смели с навеса над нашей школой пальмовые листья, но Сони с Помпеем поспешили все привести в порядок, не дожидаясь моего приказа.

Кромвель явился ко мне в кабинет через три дня после того, как Квош отправился за Беном.

– Никаких новостей?

– Никаких, – вздохнула я.

– Я хотел поблагодарить вас за то, что вы послали своего человека на поиски Бена.

– Не стоит. Я сделала это не ради вас, а ради его безопасности.

– Разумеется. И тем не менее спасибо. – Кромвель уселся в кресло без приглашения, и я сразу почувствовала приступ злости.

– Чем я еще могу вам помочь? – сухо спросила я. – Вы закончили паковать вещи?

– Видите ли, в чем дело… Я… э-э… Мне жутко неловко, но я не могу оплатить обратную дорогу.

Я вскинула бровь.

– И… э-э… мне, собственно, некуда возвращаться. Мы с братом… гм…

– Значит, ваши байки о совместном деле были пустым бахвальством? – Я подумала, что брату он, видимо, осточертел так же, как и мне. – Так зачем же вы собирались взять на свое попечение жену, если у вас нет средств?

– Ну, я думал, что… э-э… Ваша маменька дала мне понять…

– Вы думали получить за мной богатое приданое? Может, плантации сахарного тростника на Антигуа, принадлежащие моему отцу? Что ж, боюсь, они тоже в закладе. И вы хорошенько потрудились, чтобы сделать наше и без того тяжелое финансовое положение совсем безнадежным. Браво.

Кромвель повесил голову.

– Прошу прощения, – пробормотал он.

– Что?..

– Я сказал: прошу прощения, – повторил он, и было видно, что слова давались ему с трудом.