— Лос!

Они поволокли бездыханное тело на площадку, где уже лежали пятеро. Шестого положили с края.

— Обедать! — объявил унтер-офицер, взглянув на часы.

Полосатые ряды потянулись в лагерь за обеденной баландой. В строю упал еще один. Его отволокли на площадку, положили рядом с Ляликовым.

Небо хмурилось, с моря наплывали облака. Пошел дождь, примял белую пыль, очистил воздух.

Ляликов открыл глаза, несколько минут лежал без движения, ничего не понимая, но дождь упорно возвращал его к жизни.

Ляликов поднялся, оглядел карьер. Никого. Повезло. Он с усилием пододвинул крайний труп к остальным, чтобы охранники не заметили, что здесь лежало еще одно тело, и побрел прочь. Сердце у него стучало так, будто в груди кто ударял киркой.

Он выбрался из карьера и направился в сторону темнеющих вдали гор. Где-то там Франция. Его тело кричало от боли, умоляло об отдыхе и пище, но Ляликов мог предложить ему лишь воду из лужи.

Уже в горах он оглянулся: вдали светлел карьер и дымилась печь крематория.

Такое человеку не забыть, проживи он и десять жизней. Война потрясает человеческое существо, и если даже она щадит человека, она все равно не перестает напоминать ему о себе.

Уже год Седой жил дома. Нелегкий это был год. Прошлое и будущее причиняли Седому одинаковую боль, а временами исчезали вовсе, и тогда ему оставалось лишь безрадостное сегодня. Он чинил часы — работа отвлекала его, но не затрагивала его душевных сил, пребывающих в мучительном бездействии.

Еще недавно он мог стать инженером, летчиком, путешественником; будущее он представлял себе как постоянное обновление, всякий застой был ему чужд, а теперь его дни тянулись уныло и однообразно. За окном кипела жизнь — без него; где-то грохотал фронт и солдаты шли на запад — без него; бывшие одноклассники служили в армии, учились в институтах — без него… Горько это — застрять на обочине и смотреть, как другие шагают мимо.

Раньше Седой не мудрствовал понапрасну, а теперь трудные мысли одолевали его. Все-таки это нелепо — ненадолго отлучиться из дома и вернуться назад без ног. Недавно он прыгал с балкона второго этажа, играл в футбол, а теперь он — Витька Безногий, Витька-часовщик. Неужели этим и завершится его жизнь?

Он брал в руки баян. Нелегкая музыкальная грамота увлекла его, баян понемногу подчинялся ему, но и выдавал его настроения. В такие минуты мать потихоньку плакала. Ей нечем было утешить сына, да Седые и не очень-то любили утешительные слова.

В декабре старый мастер закончил протезы. Толк в них он понимал, сам с шестнадцатого года жил без ноги. И себе, и другим калекам протезы делал. Работа эта ручная, тонкая, хороший протез — что нога.

Седому старик подгонял протезы долго и тщательно.

— Сперва с костылями ходи, привыкай, а уж потом с тростью, — говорил, попыхивая трубкой. — Судьба тебе, парень, досталась не сахар, зато живой. С умом если, жить все одно можно. Терпи, что поделаешь.

Терпеть Седой не умел и не хотел, но делать действительно было нечего. Он смотрел из окна своей комнаты на полоску хопровской земли, зеленую летом и белую зимой, и думал, думал. Стать бы самостоятельным, преодолеть бы эту неподвижность…

Протезы облегчили ему передвижения в доме, он все увереннее держался на ногах, и вот наступил день, когда он отложил костыли и взял трость.

Он вышел на улицу. Грим радостно приветствовал его.

— Потише, брат, — предупредил Седой. — Свалюсь в снег, а это мне ни к чему.

Морозный воздух был чист и свеж. Седой постоял у калитки. За ней вольно бежала дорога и вдали будто растворялась в молочном небе.

Он помедлил, набираясь решимости, потом ступил на дорогу. Он двигался без посторонней помощи, и от этого все вокруг преобразилось.

Скоро ему исполнится двадцать. Броситься бы опять в тот мир, где были Саша Лагин, Фролов, Федя Бурлак, Женя Крылов…

Пять, десять, пятнадцать шагов… Удастся ли дойти до перекрестка? Удалось. Уже виден берег Клязьмы. Нетерпеливая радость влекла его дальше. Вот и Клязьма. Дошел!

Он присел на заснеженную скамью, закурил. Денек-то какой! В небе кружили голуби, с горок на лыжах скатывались мальчишки.

— Дядь, сколько время? — спросил раскрасневшийся на морозе паренек.

Седой сказал, и мальчишка заторопился по улице. «Он не заметил, что я без ног! — подумал Седой. Култышки у него отдохнули, он пошел назад. — А ведь мне теперь можно и в институт!..»