— Черт, — выругался Сафин и сунул руки в карманы, не переставая постукивать булыжниками валенок. Вчера, снимая с позиции пушку, он до колен провалился в яму, заполненную жидким, как кисель, снегом, а к вечеру дохнуло холодом, ударил мороз.

Притопывая, Сафин заметил под крышей стожок сена и, не раздумывая, полез по скрипучей лестнице. Он разом захватил чуть ли не половину сена и сбросил его вниз. Спустившись, аккуратно подобрал и перенес к лошадям. Удовлетворенно зафыркав, они уткнулись мордами в сено, а Сафин опять взялся за хомут. Он достал нож — супонь все равно надо заменить, — зубами раскрыл его и после нескольких безуспешных попыток разрезал ее.

Скрипнули ворота. С улицы вошла женщина и молча остановилась. Сафин повесил хомут на конец жерди.

— Здорово, мамаш! Твой корова? — он подошел к закутку, потрепал корову по шее, засмеялся грубоватым простуженным голосом.

Странно и любопытно было Сафину видеть здесь, в километре от переднего края, и женщину, и корову. Но женщина молчала. Она смотрела на лошадей, и во всей ее фигуре была выражена покорность и безнадежность: этот невесть откуда взявшийся солдат кормил лошадей ее сеном, которое она экономила, как хлеб.

В ворота проскользнула девочка лет двенадцати. На ней были большие разбитые валенки, длинное, с материнского плеча, поношенное пальто, байковый платок, из-под которого глядели настороженные глаза.

— Корова, а? Мяса! — смеялся, притопывая, Сафин. Корова в его представлениях никак не вязалась с войной.

Девочка увидела в руке у Сафина нож и остановилась в испуге, не зная, что делать, — бежать на улицу или к корове. Наконец, она кинулась к матери, прильнула к ней.

— Чево ты, дочка, — устало проговорила женщина. — Мясо, что ж еще…

Она молча заплакала. Сафин с удивлением взглянул на нее, шагнул ближе.

— Не тронь мамку! — крикнула девочка и встала перед Сафиным. Он в недоумении развел руки и увидел нож. Глаза у Сафина превратились в узенькие щелочки:

— Пугал, а?! — он весело рассмеялся, складывая и убирая нож.

— Зачем сено взял? — возмущенно наступала девочка. — Чем мы корову будем кормить?

— Конь голодный. Пушку возить, — веселости у Сафина как не бывало.

Он слышал, как похрустывали сеном лошади, а видел сгорбленную фигуру матери и отощавшую корову, около которой не было ни клочка сена. Завтра или послезавтра он будет далеко от этой деревни, а женщина с девочкой и голодной коровой останутся здесь, на пустом дворе. Он с тоской взглянул на изнуренных лошадей, наклонился:

— Но, дохлый!

Он сгреб сено, поднял, попятился к лестнице. Над крышей с воем пронесся снаряд. Мать, прижав к себе девочку, смотрела перед собой ничего не видящими глазами. Снаряд разорвался за деревней.

— Все одно теперь. Пусть. Пусть едят. Может, сами тут останемся.

Сафин разделил сено пополам: одну часть положил перед лошадьми, вторую отнес корове. В его движениях отражалось неловкое смущение.

— Ступай в избу, сынок. Печку затопила. Доить буду.

Изба мало чем отличалась от других изб, в которых останавливался Сафин. Большая русская печь с кухней, отгороженной дощатой переборкой от остального помещения, кровать, стол, скамьи, несколько табуреток, сундук, шкаф для посуды. Посредине весело розовела железная печка. Сафин оставил винтовку у двери, подошел к печке. Расстегнуть полушубок он не смог и стоял одетый, вытянув руки над жаром. Отогреваясь, они невыносимо заныли, а ноги не чувствовали ничего. Он снял полушубок, положил на скамью, сел, стащил с себя валенки.

За высотой, где была батарея, бухали разрывы. Сафин насчитал восемь. «Мне у печки что, в поле хуже, — подумал, и знакомое чувство какой-то вины перед товарищами нахлынуло на него. — Разулся. Сено взял…»

Лед на валенках подтаивал, образуя тонкую корочку, легко сползавшую с шерсти. Сафин стряхнул лед, перемотал потеплевшие портянки, обулся, надел полушубок. Шапки он не снимал.

— Что ж мало грелся? — спросила, входя в избу, мать.

— Конь поить надо. Куда в колодец ходить?

— Люся, покажи, — она поставила на скамью ведерко, потерла ладони. — Можно и поближе, в пруду, да прорубь, поди, затянуло. Варежки вот надень, свои-то во дворе забыл.

Сафин взял варежки, взглянул щелочками глаз на мать:

— Люся не надо, сам найду.

Он вышел. Мать положила рукавицы Сафина на табурет, придвинула к печке:

— Может, и наш где-нибудь так.

Сафин напоил лошадей, заменил супонь и вернулся в избу. Мать топила печь. Люся с любопытством поглядывала на Сафина. Круглоголовый, коренастый, небольшого роста, он не походил ни на кого из ее знакомых. Она впервые видела татарина, он представлялся ей выходцем из далекого чужого мира, где все непременно должно быть странным и непонятным, и она удивлялась, что цигарку он сворачивал так же, как ее отец, и что понять его можно было, хотя говорил чудно и быстро, словно куда-то спешил. И пуговицу он пришивал, как все, только нитка у него была слишком толстая и длинная. Он теперь был совсем не страшный, но Люся все равно побаивалась его и не забывала, что он скормил лошадям их сено и что в кармане у него нож с длинной деревянной ручкой.

— Зачем не уехали, мамаш? Война тут, — спросил Сафин, протирая отпотевшую винтовку.

— Куда? Дом здесь, корова, картошка вот.

Мать вытянула из печка чугун, попробовала, сварилась ли, слила воду, вывалила дымящийся паром картофель в чашку, поставила на стол.

— Бог даст, минует, — сказала. — Поешь горячей-то.

Они втроем сидели за столом, и Люся забывала свои страхи, глядя, как смешно Сафин перекатывал на ладони картофелину, дул на нее, вспучивая щеки, и неумело, по-мужски, чистил.