Он докурил папиросу, взглянул вдоль железнодорожной линии. Может быть, все-таки рискнуть? Час пути и — Раменское. Уже не впервые он порывался побывать в тех местах, но подавлял это желание в себе. А теперь решился. «Выдержу! — подумал вдруг беззаботно. — Не так уж я плох!» Он перешел на противоположную платформу и вскоре уже сидел в вагоне электрички.

Раменское встретило его уютом и тишиной знакомых улиц. Потом прошагала рота остриженных наголо ребят, идущая в баню.

— Р-раз — два-а. За-апевай! — командовал въедливый голос.

Сбоку строя, напружинившись, выпятив грудь, шел Боровичок!

Рота была уже далеко, а Седой все смотрел на нее, охваченный невеселыми мыслями. Обидно: и голова на плечах, и силы есть, а приходилось лишь смотреть, как шагали другие.

Он повернул по дороге к лагерю. Он взглянет на те места и больше никогда сюда не вернется. Того, что было, давно нет, и нечего вздыхать понапрасну. Однако Боровичок-то оставался, был мостиком в прошлое!

По пути Седого догнала другая рота. Он посторонился, пропуская строй и тут его… окликнули:

— Неужели… Седой?!

Он увидел старшину Дрожжина и своего бывшего командира взвода, теперь капитана Королева!

Эх, Седой-Седой, где твоя хваленая выдержка? Что, дружище, от тебя осталось!

Он качнулся и, поддержанный дружескими руками, заплакал, как девчонка.

В лагере мало что изменилось. Так же стояли палатки, звенели солдатские голоса и играл горн. Дрожжин, Королев и командир бригады подполковник Босых вернули Седому прошлое.

После отбоя, когда лагерь затих, в палатке долго вспоминали друзей и сослуживцев. Живых можно было по пальцам перечесть. Где-то в Белоруссии остался Казеев, проездом в Раменском останавливался Фролов; Слепцов, Горюнов и Прошин погибли в Сталинграде, Шубейко умер в госпитале, куда-то запропастился Лагин, неизвестно где Переводов, Бурлак, Крылов.

Говорили о войне, о жизни. Седому очень нужен был этот разговор.

Утром Седой смотрел, как стояли в строю молодые десантники, как взводными колоннами растекались по знакомым лесным дорогам. Расстался с лагерем он неохотно, на перроне опять попросил:

— Возьми меня к себе, капитан. Буду учить ребят складывать парашюты, дело себе найду. Возьми, а?

— Знаю я тебя, непоседу, — мало тебе будет этого, мало.

— Иди, брат, своей дорогой, — добавил Дрожжин. — Дело у тебя большое, иди, не останавливайся.

В Москву Седой возвратился успокоенный.

«Они правы, — сказал себе, подводя черту под прошлым. — Живем-то мы сегодня».

Теперь рядом с ним были близкие люди. Ему достаточно сесть в электричку, и через час он почувствует их надежные плечи.

Он еще не знал, что через два месяца они высадятся в немецком тылу и погибнут, выполняя задание командования.

Почтальон приходил после десяти утра. Из окна Лида видела, как он шел по улице, останавливался у калиток, доставал из сумки газеты и опускал в почтовый ящик. Жесты у старика были простые и ясные. Если нес письмо, то перед тем как сунуть его в ящик, постукивал палкой по штакетнику или просто показывал бумажный треугольник. Если же не поднимал головы и неловко, боком отходил от калитки, значит, принес похоронку. С этого момента еще одна беда поселится на улице, еще прольются слезы, еще несколькими сиротами станет больше.

Старик знал, кто кого потерял на войне, а кто ждет не дождется весточки с фронта. Лиду он иногда утешал:

— Пишут тебе, молодушка, чего глаза тереть…

Говорил не для красного словца, знал сам, как горько горе: двух сыновей убило на войне, внучата сиротами стали.

Лида, как всегда, с беспокойством следила за стариком. Тот опустил несколько газет и не спеша направился к дому Суслиных. У калитки он принялся копаться в сумке — такое с ним тоже бывало. Лида замерла в ожидании, кровь схлынула с лица.

Наконец, старик нашел, что искал, — бумажный треугольник, и помахал им, чтобы видели: с фронта!

Лида не заметила, как оказалась на улице.

— Тебе, молодушка. Дай Бог, чтобы все хорошо.

Лида взглянула на почерк, сердце у нее защемило от тягостного предчувствия: это был чужой почерк.

Она вернулась в дом.

— От Сережи? — с надеждой спросила мать.

— Нет.

— От кого же?

— Не знаю… Боюсь… Нет-нет, я сама.

Дрожащими руками она развернула письмо: от Саши Лагина. Ничего страшного.