Комиссар батальона добровольцев старший политрук Миронов жесточайшим судом судил себя самого, а в это время на него смотрели сотни взволнованных глаз и ждали, что он им скажет, что предложит, куда их поведет, и эти доверенные и доверившиеся ему люди были его молчаливыми судьями, потому что верили в него, а он завел их в тупик.

Его честь незапятнана: батальон встал перед врагом и вскоре вступит в бой, и он, комиссар, будет в ряду бойцов. Он разделит участь батальона, выполнит приказ, не сделает ни шагу назад. Никто не упрекнет его в малодушии, не скажет, что он не исполнил свой долг. Но совесть… Она жгла ему грудь. Ничто не оправдает его перед этими людьми. Все ли он сделал, исполняя приказ? Так ли надо было выполнить приказ?

Он вел батальон ускоренным шагом, а слева и справа от него уходили в степь другие батальоны. У них был то же приказ: преградить путь врагу, врыться в землю и стоять насмерть, соединив фланги в одну сплошную линию окопов. Но где будет эта линия, никто не знал. Именно здесь начиналась беда. Не командиры батальонов выбирали рубеж для встречи врага — этот рубеж намечался в зависимости от инициативы противника. Они рассчитывали с хода создать линию обороны, несмотря на то, что враг развил наступление, которое можно было остановить лишь на выгодных, заблаговременно подготовленных для обороны позициях… Разве комиссар не знал этого? Знал… А он увел батальон в степь. Он вел его по всем правилам военной науки, выставив впереди головную походную заставу, а на флангах и с тыла — охранение. Но достаточно ли было этих мер? Батальон увяз в степи, вокруг него захлестнулась петля; утрачена связь не только со штабом полка, но и с соседними батальонами. Весь боезапас состоял из патронов и противопехотных гранат. Не было противотанковых орудий, противотанковых ружей, противотанковых гранат. Были ротные и батальонные минометы, но минометчики израсходуют свои боеприпасы за несколько минут… Кто в этом виноват? Он, комиссар. Он не имел права сделать ни шага назад, но он обязан сохранить батальон или хотя бы часть его. Он должен сделать все возможное и невозможное, чтобы спасти людей. Куда он послал Крылова? К чему такая торопливость? Его совесть неспокойна, потому что он — и никто другой — завел этих парней в тупик. Теперь оставалось одно: окружить себя огненным кольцом и ждать вестей от разведки и сйртсу. Крыл себя, но он не был виноват в том, что случилось. Привыкнув брать ответственность на себя, он поступил так и сейчас. Все, что произошло, и должно было произойти так, а не иначе, и если бы рядом находился комбат, от его присутствия ничего не изменилось бы, потому что сам марш полка за Дон с самого начала обрекал батальоны на гибель. Повинны в этом были не только высокие штабы, так торопливо пославшие полк вперед. Трагически складывалась обстановка на фронте, который фактически был открыт для гитлеровских полчищ. Все заслоны были смяты артиллерией и танками, разрушены бомбардировками с воздуха, связи между не успевающими выходить из окружения частями и подразделениями не существовало, времени оглядеться не было, а бывшие десантники ждали приказа, чтобы пойти вперед, и их послали, чтобы выяснить, наконец, обстановку и выиграть время, хотя сделать все это можно было не совершая этот трагический марш. Полк был отсечен от Дона еще утром, а батальоны продолжали уходить в степь…

Старший политрук Миронов не мог знать этого и как мужественный человек сурово судил себя за то, что завел батальон в тупик. И еще он чувствовал себя в неоплатном долгу перед комбатом, который выпестовал батальон и погиб в самом начале пути. Комиссар еще не мог осмыслить эту драму, не мог позволить себе думать о ней. Сейчас он должен был думать и за себя, и за комбата. Комбат не простил бы ему, если бы он поступил иначе.-… Командиры рот и остальных подразделений — ко мне! Рассредоточить людей повзводно, — распорядился он, когда все собрались. — Если я выйду из строя, командование батальоном переходит к командиру первой роты старшему лейтенанту Босых!

— Есть!

— Если то же случится с ним — к командиру второй роты старшему лейтенанту Ботову.

— Есть.

— Если и с ним — к командиру третьей роты…

— Есть.

— Привести подразделения в порядок и снова — ко мне!

«Сколько займет батальонное кольцо? Километр, не больше. Цепочка людей с винтовками против танков, минометов и артиллерии. Но и это не все: есть еще самолеты… Бой на самоуничтожение. Как поступил бы комбат?»

Вопреки очевидному факту, комиссар не мог поверить, что комбата больше нет. Комбата нельзя было представить себе без батальона, как и батальон без него. Комбат чувствовал каждый батальонный нерв. Человек безграничного мужества и редкой отваги, кадровый военный, сколько он мог бы еще сделать! У него был острый ум, твердая и разумная воля, он умел хладнокровно рассчитывать, что так необходимо сейчас…

— Все выглядит так… — капитан Сливский склонился над картой, которую подсвечивал фонариком. Немногословный, постоянно сосредоточенный на штабной работе, он, как и комбат, до мелочей знал жизнь батальона, помнил сотни фамилий и мог в любой час доложить о состоянии подразделений. Братская симпатия к нему согрела и успокоила комиссара. Именно этот необходимый жест сделал бы начштаба в присутствии комбата, а комбат так же, как теперь комиссар, рассматривал бы линии и знаки, оставленные на карте отточенным карандашом начальника штаба. — Батальон — здесь. Противник движется так. По предварительным данным, основное направление гитлеровцев — это. Возможно, танковые клинья нацелены на первый и третий батальоны, связи с которыми нет. Во все стороны посланы разведчики лейтенанта Казеева…

Комиссар смотрел, слушал, думал. Развернуть батальонное кольцо — самое простое и самое безнадежное решение. Батальон сковал бы себя, лишился маневра. А если внутрь ворвутся танки? Вероятнее всего, так и будет. Маневренность терять нельзя. Может быть, обычная… десантная тактика? Пройти в стыки и…

— Так что же, Федотыч?

— У нас только ночь…

Они опять подумали о комбате. Им очень не хватало его.

— Значит, ночь?

— Да, комиссар. Комбат, наверное, поступил бы так.

Значит, ночная атака батальоном, а потому уж все остальное: кольцо, линии, оборона. Майор Грунин поступил бы именно так. Другого выхода не было. Или подставить людей под танковый таран, или внезапно напасть самим, — второе, только второе! Тактика десантников. Они остаются десантниками!

— Набросай приказ.

— Пока в общих чертах: подождем Казеева и… Крылова.

Теперь, когда комиссар принял решение, он больше не казнил себя за то, что случилось, и не ощущал расслабляющей боли за людей. Перед ним снова был батальон, вставший на пути у врага. Через несколько часов батальон пойдет в атаку. Какая разница, где уничтожать врага, — в окружении или в жестокой обороне на переднем крае! Батальону перекрыты пути, но и батальон перекроет дорогу гитлеровцам!

— Командиры собрались, — сказал Сливский.

— Политруков и помполитов — тоже сюда!

Энергичный пульс заработавшего штаба сразу ощутился во всех подразделениях.

К часу ночи возвратились разведчики. Шубейко доложил комиссару о встрече с Крыловым и о стрельбе в той стороне, куда ускакал Крылов.

— Как думаешь, Шубейко, он прошел?

— Вряд ли, товарищ комиссар…

Красноармеец Крылов отныне будет на совести у комиссара, на особом счету. Но комиссар больше не позволил себе думать о парне, ускакавшем в ночь. Об этом потом.