Расстояния и преграды, разделявшие Крылова и Покровку, разом исчезли. Ему хотелось много сообщить матери, но о том, что он увидел и пережил, писать было нельзя. Письмо, как всегда, получилось короткое: «Жив и здоров, попал в плен, бежал, ухожу к партизанам. Не беспокойтесь, у меня все хорошо и, надеюсь, так же будет впредь. О Саше ничего не знаю с тех пор, как отправился на задание. Писем от меня долго не будет, я ведь в немецком тылу…»

Он сложил лист треугольником, написал адрес, и сложное чувство радости, грусти и тревоги облачком окутало его: дойдет ли эта весточка до дома?

Утром Елена Дмитриевна проводила их до калитки:

— Ну, не поминайте лихом!

Они зашли проститься с ее матерью и Алексеем. Глухонемой щедро снабдил их самосадом и не пожалел еще стопки старых календарных листков для закурки.

Через полчаса хутор скрылся за бугром степи, стал воспоминанием. Но если бы Крылов мог знать, кого в этот день приведет военная судьба в Семенковский, он не спешил бы уйти.

Алексей Никитич, его сын Петька и хуторская учительница с восьмилетней дочерью возвращались домой. Повозка выехала на бугор — отсюда Семенковский был хорошо виден. Отощавшая лошадь, почуя родные места, зашагала веселей.

Всех обрадовало, что война не тронула хутор. В степи стоговали рожь. Октябрь, какая уж работа, но видеть людей в поле было приятно: свои, хуторские.

— Петр, у речки станешь… — предупредил Алексей Никитич.

Раненый, лежавший на телеге, бредил.

Петька свернул с дороги, стал. Потом зачерпнул ведром воды, поднес к лошади.

— Тихо ты, дура, — проговорил степенно, подражая отцу, а самому не терпелось бежать к хутору: три месяца не видел.

Алексей Никитич выбрал на берегу местечко поудобнее, наклонился над водой, выпил несколько пригоршней.

— Своя… Жизнь здесь прожили… — мазнул ладонями по лицу, заросшему седеющей бородой. — Сынок, живо за матерью, да не будь дураком, не болтай…

— Знаю! — обрадовался Петька и вприпрыжку пустился по дороге. Учительница с дочерью тоже ушли.

— На, Федорыч, глотни. Наша, хуторская.

Раненый уже не бредил и смотрел ясно. Сам взял флягу, отпил. Алексей Никитич протер ему лицо мокрым полотенцем.

— Обросли мы с тобой. Ну ничего, скоро побреемся. Мы еще и водки попьем…

— Где мы?

— Дома. Сейчас жена придет. Поживешь у нас, поправишься.

Он закурил трубку.

— Дай… курнуть.

— Кури, — одобрил Алексей Никитич. — Табак мозги прочищает.

Раненый затянулся, закрыл глаза, с минуту лежал без движения, потом опять попросил трубку.

— Кури, — гудел Алексей Никитич, — кури чертям назло, живи, герой!

Раненый был старшина Вышегор.

Сознание понемногу возвращалось к нему, он уже узнавал людей, находившихся рядом. Но пулевое ранение в голову повлияло на его память: в сознании образовался провал, стерлось прошлое. Он даже не знал, было ли оно. Лишь временами перед ним мелькали какие-то образы. Чаще всего в полудреме-полубреду он видел медленно, картинно вспучивающуюся землю, огромное красно-желтое пламя и чье-то присыпанное землей лицо. Он пытался вспомнить, где это было, и не мог. К его губам подносили воду, он пил и силился разгадать, куда его везли, кто давал ему пить, кого это присыпало землей. Однообразно унылое небо и тележный скрип усыпляли его, он снова впадал в забытье.

От первых затяжек из прокуренной трубки Алексея Никитича он едва не потерял сознание, но как только он почувствовал себя лучше, он вдруг уяснил важное: он остался жив после трудного-трудного боя, и его куда-то привезли.

— Что со мной было? — спросил он.

Еще в июле Алексей Никитич погнал с хуторянами на восток колхозный скот. В пути к ним присоединилась учительница с дочерью. Она решила переждать неспокойное время в Сталинграде, в доме своих родителей. Двигались медленно, дороги были забиты отступающими воинскими частями, машинами, повозками, скотом. Бомбардировки с воздуха осложняли и без того трудный путь.

У моста через Дон образовалась пробка. Крики людей, мычание скота, а в светлое время рев самолетов и взрывы бомб не затихали ни на минуту. Настоящее светопреставление. В этой давке надо было не только перегнать стадо на другой берег, но и соблюсти определенный порядок, отличить хуторской скот от другого.

Здесь, на переправе, наглядно предстало кричащее расточительство войны: гибли люди и животные, автомобили без горючего в баках ценились не дороже металлолома.

Саперный капитан, сорвавший себе на мосту голос, делал со своими красноармейцами все, что было в человеческих силах. Время от времени ему удавалось поддерживать на переправе некоторый порядок, но новая партия бомбардировщиков сводила его усилия на нет, и ему приходилось начинать все сначала.