— Э-э, товарищ Кашин, — улыбнулся неожиданно Спиридонов. — Ты, видать, в рубашке родился. Эвон, вместо табурета его приспособили.

И тут ребята увидели свой заветный сундучок, поставленный на попа по другую сторону стола. Не сговариваясь, они кинулись к нему. Кашин первым долгом схватился за замок.

— Цел. Мать честная, цел! — воскликнул он радостно.

Зорин, словно не веря другу, тоже подергал замок.

— Господи, господи, — шептал он дрожащими губами. — Скорей ключ, Гриня. Скорей давай ключ.

Они, мешая друг другу, поставили сундучок в нормальное положение. Гриня полез в карман за ключом, а тот, как нарочно, не отыскивался. Спиридонов стоял сзади них, снисходительно наблюдая за радостной, даже счастливой суетой уполномоченных.

— Да все на месте там, товарищи. Чего вы так волнуетесь? Я ж говорю вам, они его заместо табурета приспособили.

Но Гриня все-таки открыл замок, откинул крышку сундучка и обернулся к Саве, сияя глазами:

— Савка-а, командировка продолжается, черт подери!

Зорин, улыбаясь, моргал мокрыми ресницами и боялся говорить — подступившие слезы перехватили горло. Ошалевшие от восторга, что сундучок нашелся, они не слышали, как хозяйка сказала негромко:

— Ну вот, сызнова явились.

И только когда сам Спиридонов, взглянув в окно, решительно сел на лавку, молвив: «Ну что ж, потолкуем», — ребята наконец вникли в происходящее.

— В чем дело, товарищ Спиридонов?

— Эвон опять сынок припожаловал, — кивнул на окно Спиридонов.

И тут ребята заметили на улице группу верховых. Один из них, спешившись, бежал к избе Спиридонова, придерживая левой рукой шашку.

— Никак, забыл опять чего, — сказала хозяйка.

— Ты вот что, мать, ступай в куть и в наш разговор не встревай. Слышь?

— Я что, — смиренно отвечала жена. — А как вот эти?

— Эти? — Спиридонов словно впервые увидел Кашина с Зориным, настолько предстоящий разговор с сыном-бандитом завладел им. — Этих схорони куда-нибудь.

Такое обращение с ними, будто с вещами, покоробило Гриню, но выяснять отношения уже не было времени. В двери вот-вот должен был влететь вооруженный бандит.

— Сюда, — откинула хозяйка занавеску на русской печи. — Да скоренько. Эвон уж и задвижкой гремит...

Федька ворвался в родную хату с шумом, гаркнув с порога:

— Мать, я плетку за...

Он осекся на полуслове, увидев вдруг отца, сидевшего на лавке в переднем углу под образами. Несколько мгновений в избе стояла такая жуткая тишина, что Гриня, сидя на печи, боялся, как бы Федька не услышал их дыхания или стука сердец за занавеской.

— Батя-а, — уронил вдруг Федька, не то удивляясь, не то подтверждая увиденное.

— Узнал, — недобро прищурился Спиридонов. — Что ж стоишь, сволочь? Зови своих дружков отца убивать. Ну!

— Ты что, батя, ошалел? Я пока не Иуда.

— Но ты ж орал вечор: «Где Советский?»

— Орал для блезиру. Понимать надо. Али я не ведал, что ты в хоронушке?

— А коли ведал, почему не стрелял под печь?

— Ты что, батя? Нам родной крови не надо, нам комиссарскую подавай. — Федька уже пришел в себя после неожиданной встречи и говорил как по-писаному, не заикаясь, и даже с лихой напористостью. — Я тебе, батя, давно и всурьез советую: уходи с председательства. У Митрясова на тебя зуб. Ого! Вот раздолбаем Лагутина да на город двинем, тогда уж поздно будет повертать-то. Слышь, батя, поздно будет.

— Ну-ну, давай агитируй, — сказал вдруг почти весело Спиридонов.

Но от этой веселости там, на печи, у Грини волосы на голове дыбом встали. Он осторожно посмотрел в небольшую дырку в занавеске.

Федька стоял посреди избы, широко расставив крепкие ноги в яловых сапогах, положив левую руку на эфес шашки. На правом боку желтела новенькая кобура нагана. Спиридонов сидел на лавке прямой, неколебимый. Георгиевские кресты сияли на его груди почти торжественно.

— Эх, батя, ну что тебе дали Советы? А? Руку из-за них оттяпали да приклеили кличку позорную — Советский.

— Помолчи-ка, щенок, — поднялся с лавки Спиридонов, сжимая плеть, оказавшуюся рядом.

— О-о, вона, — протянул руку Федька. — Давай.

— Н-на, сволочь.

Плеть свистнула, прорезав алым рубцом Федькину ладонь.

— Н-на, н-на...

Федька отпрянул на шаг назад, схватился за шашку, рванул из ножен, полуобнажив ее.

— Батя-а! Зарублю!

Они сдвинулись почти грудь в грудь, тяжело дыша и сверля друг друга ненавидящими взглядами.

— Господи, помилуй, господи, помилуй, — шептала в кути хозяйка, быстро крестясь и всхлипывая.