— Верно, мать честна! — крикнул тот же дед. — Пусть платют.

— Э-э, буржуи б не были буржуями, если б так вот сразу платить нам стали. Эта братия больше думает, с кого б содрать. Да. Так вот ополчились они на нас, словно волки лютые, только свистни — разорвут. Но, как вы знаете, волки ж не только на человека нападают, могут и друг дружке в глотку вцепиться. Так и капиталисты: какой зазевался — мигом его сожрут. И вот тут нарком Чичерин вспомнил наказ вождя — расколоть фронт капиталистов. Он взял и заключил с Германией от имени Советской республики договор, в котором обе стороны отказывались от взаимных претензий. Ни вы нам не должны, ни мы вам.

— Как так? — удивился дед. — Они ж нас грабили.

— Верно, дед, — согласился Гриня, — грабили. Но грабили же не трудящиеся, а опять капиталисты ихние. А ежели они нам репарацию станут выплачивать, так тянуть ее будут с трудящихся, да еще на нас кивать рабочим-то: это, мол, не мы, это вон дерет с вас трудовая власть Советов. Вишь как? И потом нам этот договор важен был политически. Понимаешь, политически. Раз Германия заключает с нами договор, стало быть, она признает нас. И этим договором мы таким образом прорвали фронт наших врагов, товарищи.

Гриня победоносно оглядел своих слушателей, словно лично участвовал в прорыве этого фронта.

— Какие будут вопросы, товарищи? — спросил он.

— А когда мануфактуру привезут? — поинтересовалась женщина, сидевшая на лавке.

И сразу все заволновались, завздыхали, потому как давно забыли, как она и выглядит, эта мануфактура. Пооборвались, пообносились.

Конечно, что мог ответить на это Кашин? Ему бы легче было рассказать о мировой революции, которая не сегодня-завтра должна грянуть, но вот мануфактура... Впрочем, не таков был Гриня, чтоб отступать.

— С мануфактурой, товарищи, трудно, очень трудно пока. Тяжело Республике Советов. Шестнадцать губерний, товарищи, голодают. Страна изо всех сил напрягается, чтоб помочь нам. Вот весной — семенами, теперь — товарами... Есть уже первая ласточка. Не далее как два дня назад, обоз с товарами был направлен в Калмыково. Потерпите, дойдет и ваш черед.

Сообщение об обозе вызвало радостное оживление среди женщин.

— А по скольку давать будут?

— Как будут: на деньги али за хлеб?

— По какой цене?

Откуда Грине было знать все это? Но он отвечал весомо и авторитетно, сам веря в сказанное:

— Будем раздавать по справедливости, товарищи. Советская власть никогда не обидит бедного человека, за то воевали и воюем.

В это время с улицы к воротам подбежал резвый конь, запряженный в легкий ходок с коробушкой. В плетеном коробке сидел молодой парень в солдатской папахе.

— Тпр-р-р, — натянул он вожжи.

Гриня не знал, кто это и к добру ли явился. Но публика не проявила особого беспокойства, и у Кашина вдруг родилась смутная догадка. Он взглянул вопросительно на Марфу. И она поняла этот немой вопрос, улыбнулась довольная, кивнула утвердительно: «Вам, вам это».

Убедившись, что конь предназначен им, Гриня так обрадовался, что закончил свое выступление пламенным призывом:

— Да здравствует мировая революция, товарищи! — И первым захлопал в ладоши, увлекая и своих слушателей.

Наконец позади за увалом скрылся гостеприимный хутор Прорва. Конь, пофыркивая, резво бежал вперед. Смазанный, ухоженный ходок погромыхивал; парень-возница, заломив едва не на затылок папаху, мурлыкал под нос песню.

Заветный сундук был засунут под облучок и старательно прикрыт соломой. Все было хорошо и прекрасно, не хватало Грине только цигарки в зубах. Кисет с махрой отобрали у Золотого. Сава тоже был в отличном настроении, хотя нет-нет, а вспоминал о своих великолепных ботинках, с которыми ногам было так уютно и тепло, а на сердце Савы — сладко от чувства собственного достоинства. И все осталось там, у Золотого — и ботинки и достоинство. Поэтому, как ни пытался Сава напустить на себя важный вид, приличествующий уполномоченному губкома, но лишь увидит свои босые ноги, заливается краской от стыда.

И именно поэтому, чтобы с ними не повторился еще раз такой конфуз, захватили ребята с хутора добрую дубинку с набалдашником, сунули в солому. Появятся еще раз бродяги, попросят закурить — уж теперь-то уполномоченные не оплошают.

— А что, Марфа давно у вас в председателях? — спросил Гриня возницу.

— Да с самого начала, как белых прогнали.

— Ишь ты, — удивился Кашин и невольно вспомнил новокумские хлопоты с этой должностью. — Неужто и бандиты вас не трогали?

— Было раз весной ныне. А то никогда не наскакивали, — отвечал парень.