Надо мной склонились несколько товарищей.

— Где мы?

— На поляне.

Я спохватился. Мы же решили, что спустимся по прогалине, а оттуда по поросшему лесом скату пойдем к Злой поляне, где стоят овчарни, в которых можно найти что-нибудь поесть и отдохнуть.

В это время колонна, двигавшаяся по Литаковскому хребту от Мургаша, открыла огонь. Мы стали быстро спускаться к реке и, перейдя ее, остановились в маленькой зазеленевшей буковой роще.

Хлеб, сладкий хлеб Мустафы, казался мне теперь горьким. Раны на руке болели, но сильнее этой боли была тревога за судьбу бригады.

Тогда я еще не знал, что батальон Ленко оторвался от врага, что группа Калояна и Стамо Керезова, хотя и плохо вооруженная, вырвалась из окружения, что после двенадцатичасового сражения из всей бригады погибли шесть человек: Латин, Прокоп Хаджихристов, Михаил Симеонов, Благой Харалампиев — Денчо, Илия Христов — Огнян Джотето и Здравко Иванов.

Тогда я еще не знал, что в этот день мы отбивались от наседавших на нас двенадцати тысяч солдат и жандармов, что еще восемнадцать тысяч ожидали нас в поле, что мы одержали настоящую, большую победу, что вечером в кабинете военный министр отчитывал подчиненных, позволивших «бандитам» выскользнуть из долго готовившейся западни, в которой должна была погибнуть бригада «Чавдар».

Солнце давно закатилось. Настала холодная снежная ночь, и опять — в поход. В темной дали угадывались очертания Мургаша.

Злая поляна встретила нас леденящим ветром. Мы уже восемнадцать часов вели бой и отходили, прошли десятки километров по горам, преследуемые вражескими пулями. Остаток ночи провели в хижине в горах, а на рассвете отправились к Прыдле, где намеревались дождаться вечера.

Вот и Прыдля. Это было 4 мая. Укрывшись в густом лесу, мы с тревогой прислушивались к стрельбе, отзвуки которой время от времени слышались в горах.

Рука сильно болела, меня все время тошнило, есть я ничего не мог.

Группа, с которой мы прорвались через вражеское кольцо окружения, была оформлена как чета, возглавляемая Мустафой. После полудня он и Миле подошли ко мне:

— Лазар, мы предлагаем…

Они предлагали перейти нам вдвоем с Миле через Витинскую реку и по дороге, ведущей к Чуреку, добраться до Осоиц, чтобы там найти врача. Я согласился с ними.

Мы наметили встречу на поляне Папратина, где уже бывали не раз до этого. Контрольная встреча назначалась у камарской сторожки, и я приказал Мустафе вывести чету в лес над Осоицами.

Начало смеркаться, когда мы с Миле спустились к Ботевградскому шоссе. Вокруг было спокойно. Осмотревшись, мы перешли Витинскую речку.

А в это время за нами следили десятки глаз. У начала дороги до Чурека, как и на противоположной возвышенности, были устроены крупные засады. Но нас спас… полевой устав. Устав предписывал беспрепятственно пропускать патруль из двух человек, чтобы на засаду напоролись основные силы противника.

Офицер решил, что мы и есть такой патруль из двух человек и что через десять — пятнадцать минут по уже разведанной дороге пройдут основные силы партизан. Поэтому он дал знак не стрелять.

Мы с Миле медленно поднимались по крутому склону. Здесь снег уже стаял. С двух сторон возвышался молодой буковый лес. Вечер выдался теплый, наполненный ароматом первой зелени, с неумолкающим пением птиц. От снега и ледяного ветра на Злой поляне, от пороховой гари остались только воспоминания. И вдруг со стороны речки раздались пулеметные и автоматные очереди, им ответили винтовочные выстрелы — завязался бой.

— Это наши!

— Не может быть, Лазар. Чета еще на Прыдле. Я же им приказал выступить только в полночь.

Чета Мустафы или еще какая-то другая, все равно это были наши!

Спустя четверть часа стрельба утихла. Перевалив через хребет, мы продолжили путь к Осоицам. Обычно это расстояние можно было покрыть за час, но сейчас нам потребовалось в два раза больше времени. В десять часов вечера мы вошли в село.

Я решил остановиться у бай Павла. Он жил на краю села, а его проворная жена тетя Йота могла меня перевязать не хуже врача.

Я знал, что бай Павел соорудил между двумя комнатами идеально замаскированное укрытие. Там я мог провести несколько дней, пока не спадет температура и не затянутся раны на руке.

Мы осторожно вошли во двор, я тихо постучал в двери. Никто не отозвался. Постучал сильнее — опять молчание. Нажал на дверь — она слегка скрипнула и подалась. Я посветил фонариком. Здесь, видно, недавно были люди — на столе стояла неприбранная посуда.

Мы решили прилечь на широкую лавку у стены, отдохнуть.