— Пусть войдет супруга Добри Маринова Джурова.

Когда я остановилась перед скамьей свидетелей, прокурор поспешил меня предупредить:

— Вас не приводили к присяге, но за дачу неверных показаний будете отвечать по всей строгости закона.

Я промолчала. Адвокат посоветовал мне как можно короче отвечать на задаваемые вопросы.

— Где ваш муж?

— Вам это лучше знать. Его арестовали, и сейчас он в лагере.

— В том-то и дело, что там его нет, — возразил председатель суда. — С кем вы связали Бочо Атанасова, когда он принес вам монету?

— Ни с кем.

— А почему он вам принес монету?

Я ответила, что, видимо, муж, боясь потерять, решил переслать ее мне. Прокурор и председатель молча переглянулись. Видимо, мой ответ совпал с показаниями Бочо, и они решили, что я им больше не нужна.

Я села на свободное место и начала ждать окончания процесса. Все свидетели показывали, что известные им подсудимые никогда не занимались коммунистической деятельностью, а если что и случалось, то только в ранней молодости, сейчас же они стали серьезными и добронамеренными гражданами. Самое тяжелое положение было у Добри. У него не было ни адвоката, ни свидетелей.

Назначенные судом защитники только и делали, что подчеркивали, будто Добри использовал наивность их подзащитных, чтобы вовлечь в опасную антигосударственную деятельность. Я хорошо понимала, что Добри надежно защищен Мургашем и товарищами, и все-таки мне было страшно за него.

Наконец наступила роковая минута чтения приговора. Рассыльный открыл дверь совещательной комнаты и во весь голос крикнул:

— Встать!

Зал замер. Председатель долго перебирал бумаги в нанке, затем поднял голову и, не глядя в протокол, заговорил:

— Софийский военно-полевой суд в составе… рассмотрев во имя его величества царя…

Закончив вступительную часть, он, так же не глядя в папку, произнес:

— Добри Маринов Добрев Джуров приговаривается к смертной казни через повешение и покрытию судебных издержек в сумме…

Это был единственный смертный приговор. Близкие подсудимых торопились сказать своим несколько слов, прежде чем их отведут в тюрьму. Я стояла совсем одна. Потом медленно пошла к выходу. Прошла через ворота, машинально подав часовому пропуск. Затем отправилась по бульвару Черный верх. Шла я посредине улицы. Мне не хватало воздуха, я едва переводила дыхание. Вдруг позади послышались торопливые шаги. Кто-то догонял меня.

Кто же это мог быть? Что еще им надо от меня?

Я продолжала идти не оборачиваясь и не уменьшая шага, словно отсрочка в несколько секунд принесла бы мне облегчение.

Шаги гулко отдавались в моих ушах. Все ближе и ближе. За мной уже слышалось тяжелое дыхание запыхавшегося человека, я уже хотела обернуться, чтобы взглянуть в глаза неизвестной опасности, когда послышался приглушенный шепот:

— Иди не оглядываясь. Твое положение очень серьезно. Тебя не посадили на скамью подсудимых только потому, что ты на последних днях беременности. Но могут арестовать и выслать. Скорее прими меры…

Шаги стали удаляться, затихать, но я узнала голос говорившего. Это был Никола Цачев.

Удары следовали один за другим. Что же теперь делать? Я почувствовала, что мне плохо, что я теряю сознание и вот-вот упаду на землю, но, собрав последние силы, продолжала идти.

В дверях меня встретила мама. В ее глазах блеснула смутная, далекая надежда:

— Ну как?

— К смерти…

Обессилев, я оперлась на дверь, и мать повела меня к постели.

— Ты не бойся. Он ведь далеко, и у них руки коротки, чтобы поймать его.

Милая мама! Она сумела найти для меня слова утешения. На следующий день родилась наша Аксиния.

Первую винтовку мы принесли из Софии. Митре взял ее в руки, долго гладил, как ребенка, затем нахмурил брови:

— Это на пять-то человек!

— У отца Коле есть одна, — заметил Тошко (он получил партизанскую кличку Стефчо).

— Какого Коле?

— Одного моего друга из Чурека.

— Тогда иди за ней, — коротко распорядился Цветан.

В Чурек пошли втроем. Мы с бай Стояном должны были назваться гостями Тошко. Еще никто не знал, что он ушел к партизанам. Не знала об этом и его мать, встретившая нас сердечно и сразу же усадившая за стол. Больше всего в этом доме мне понравилась печеная тыква — сладкая, чуть подгоревшая с краев.

Тошко несколько раз выходил из дому и наконец принес ответ отца Коле:

— Просит за нее восемьсот левов.

Мы переглянулись. Таких денег у нас не было, да, если бы и были, нам не хотелось платить такую большую сумму.