Весной 1942 года в районе Мургаша был образован партизанский отряд. Землянка наша находилась под вершиной горы. В партизанский район вошли четыре околии: Софийская, Новоселская, Пирдопская и Ботевградская. Во всех четырех околиях нашего района хорошей земли мало, да и та бедна. Главным занятием жителей Софийского поля было только отчасти скотоводство, а больше — мелкая торговля на базаре. Каждую неделю по вторникам и пятницам в город шли люди с котомками, в которых лежало немного яиц, масла, несколько головок репы — все, что можно оторвать от голодных детских ртов. В строительный сезон мужчины уходили на заработки разнорабочими, а девочки с четырнадцати лет нанимались в услужение.

Ботевградские и пирдопские крестьяне были лишены и этих «привилегий» софийских шопов. Им трудно было вышагивать с торбой по шестьдесят — семьдесят километров, и поэтому свой товар они вынуждены были продавать перекупщикам вдвое дешевле. Мужчины работали в горах дровосеками, чтобы скопить деньжонок — заплатить налоги и купить керосина, соли и тетрадок для детворы.

И несмотря на такую бедность, жители партизанского края широко распахивали перед нами двери. За это фашисты жгли дома, расстреливали и закапывали ятаков живыми в землю.

Да, достаточно было всего лишь шестидесяти лет после освобождения, достаточно было скрытой и незаметной работы нашей партии, чтобы коренным образом изменить психологию людей, вдохнуть в них новые идеалы, новые мечты.

И вот сегодня новые памятники бессмертной славы выросли вокруг Мургаша. В селах и на полях, на вершинах гор и в густой лесной чаще стоят они, и на граните высечены надписи:

У каждого памятника есть свой день в году, когда пустынное место заполняют люди, печальные, торжественные, взволнованные. Это отцы и матери, сестры и братья, сыновья и дочери, партизаны и ятаки, товарищи, молодые наследники славы и подвигов.

…Когда все опускаются на колени, я всматриваюсь в имена, высеченные на граните: Сашка, Марийка, Калина, Захарий, Ленко, Митре, бай Райко, Васко, Ворчо, Дечо, Кочо, бай Михал, Стоянчо — сотни имен, близких и дорогих, имен героев. Стоит закрыть глаза — и я вижу их такими, какими они были два десятилетия назад. Время не меняет их. Они живут и будут жить такими же молодыми, мудрыми, смелыми.

Живите же вечно, мои дорогие друзья, павшие в борьбе, вечные, как Мургаш и наш народ! Вы сами воздвигли себе памятник в душах грядущих поколений.

— Соте, ты почему танцуешь с моей девушкой?

Тот самый парень с Красной поляны стоит перед нами и смотрит с чуть дерзкой, насмешливой улыбкой.

— Так я же не знал, Добри, — отвечает Сотир, и я почему-то решила, что сейчас Сотир уйдет, оставит меня одну с этим парнем. Но Сотир лишь делает шаг вперед и, усмехнувшись, продолжает:

— В другой раз ты меня обязательно предупреждай.

Через мгновение мы оказываемся в противоположном углу комнаты. На глазах у меня слезы.

— Второй раз его вижу… «Моя девушка»… Как он может так говорить?..

Сотир хмыкает:

— Такой уж наш Добри!

Впервые я увидела его в прошлое воскресенье на Красной поляне. Туда мы приехали вместе с Ненкой. Я никак не могла привыкнуть к этой компании, где девушки были с короткой стрижкой, с непокрытой головой и носили грубые башмаки. Мне казалось, что все смотрят на меня с насмешкой и удивлением: дескать, а этой-то что понадобилось у нас?

У меня сохранилась фотография тех лет: косы уложены по последней моде, шляпка с пером, высокие сапожки, на руке большая сумка из коричневой кожи. Из-под пальто с широким поясом выглядывает белая блузка и юбка клеш.

Я твердо решила: пусть мать сердится, но в первую же зарплату покупаю себе туристские ботинки, юбку из толстой материи и шерстяной пуловер. Не хочу ничем отличаться от других девушек.

Наступала осень. Листья с деревьев уже начали облетать и стелились внизу мягким ковром. По аллее шла группа юношей и девушек. Их смех, то громкий, то приглушенный, поднимался до верхушек деревьев и исчезал где-то вдалеке.

Многих из них я знала — текстильщики с Четвертого километра; незнакомые — с резиновой фабрики ППД. Но и тех и других я стеснялась и пряталась за спину подруги, размахивавшей руками и громко приветствовавшей своих знакомых.

И вот мы наконец на Красной поляне. Не знаю, кто и почему ее так назвал, — то ли рабочие, которые часто приходили сюда, то ли полиция, которая повсюду совала своих шпиков и агентов, стоило лишь людям собраться вместе.

Когда мы пришли на поляну, молодежь окружила одного парня, заигравшего на губной гармошке. Девушки образовали шумную стайку недалеко от них.