Поговорка верно замечает на всякого мудреца довольно простоты! И Свинцов когда обманывал Алену очень удачно следовал этому умному правилу. Он только не знал, что всякий может сделаться таким мудрецом.

Вот и Алена сейчас прилагала очень мощные усилия, чтобы не выдать ехидства и догадки "Говоришь миленький, что отнесешь его в милицию? А зачем патроны делал?"

Спросила спокойно:

– И сколько же ты собираешься меня тут держать?

– Два дня. Устроит?

Тут на нее снизошло вдохновение Алена чисто по девчоночьи бессильно ударила Свинцова в плечо и громко зарыдала. Только Солдат-Юдин который много наблюдал за Аленой сразу подумал "Врет!" Но естественно промолчал.

Сейчас не было на земле более безграничного повелителя над Аленой, чем Свинцов - так он себя ощущал. Хочешь щелбан ей врежь, чтобы заткнулась, хочешь - дружески потрепи по щеке хочешь - Что хочешь!

– Замолчи!
– сказал он сурово.
– Вообще не выпущу.

Алена рыдала закрыв лицо руками. Сквозь сомкнутые пальцы проступали слезы - это было волнующее зрелище.

– Знаешь мама как беспокоиться будет! Можно, я хотя бы записочку напишу!
– и замерла "Ну хватай крючок акула".

И "акула" естественно согласилась в великодушии своем. Тогда Алена к удивлению Свинцова, но вовсе не к удивлению Солдата Юдина достала из заднего кармана штанов блокнот и карандашик. Юдин-то знал, что Алена просиживала над этим блокнотом довольно много времени. Сидит и сидит как памятник. Ей нормально - она может комаров отгонять. А Солдату Юдину каково в засаде?

Она конечно не просто так сидела. Она сочиняла стихи! И даже неплохие хотя и диковатые такие слишком уж на современный лад. Одна из ее поэм называлась "Смерть юной наркоманки" - про девушку из Лондона которая была далекой праправнучкой Отелло и Дездемоны.

А странно все таки ей бы Алене Леоновой стихами заниматься, а она силы гробила, чтобы войти в "круг" Маши Селезневой.

Сейчас холодной рукой Алена пролистнула свою поэму вырвала чистый лист и написала, что она уезжает к Лере Черниковой. С Лерой Алена училась с шестого класса по восьмой. А в четвертой четверти восьмого класса эта Лера вышла однажды к себе на балкон седьмого этажа и сделала сальто вниз через перила. Она оказывается была влюблена в какого-то там тренера по какой-то там гимнастике! Она и сама была кандидат в мастера. Очень такая приличная девочка немного бледная никогда не лезла никуда. А уже два раза была за границей.

В лесу смеркается рано и быстро. Еще в Скалбе никто наверное не думал и свет зажигать а здесь, на поляне было уже глухо. В окошке их прокопченой тюрьмы виднелся закат. Но закат был где-то далеко, а сумерки близко! Потом вдруг и вовсе стало темно. Это в окошко просунулся Крыса.

– Я в дом ухожу. Смотрите гады, кто крикнет прямо буду убивать!
– сказал он голосом злым, но каким то неуверенным. Алена и Солдат-Юдин ведь не знали, что Крыса жутко боится истории с револьвером и мечтает бежать.

Крыса убрался восвояси - опять стало светлее. А уж тихо - до ужаса.

– Эй!
– прошептал Юдин.
– Давай крикнем!

– Иди ты отсюда придурок!
– сердито ответила Алена. Она еще раз посмотрела в окошко, которое было никак не больше чем кирпич. Темнело. И не хотелось кричать в этой глухой тишине - накликивать.

– Кто здесь услышит! Лешие?!

Свинцов в это время с идиотской тщательностью виток за витком наматывал проволоку на патрон. И говорил себе "Настучит Алена!.." И тут же появлялась высокая стопка деньги Свинцов даже не знал, какой величины ее себе представить - десять тысяч. Но, что-то огромное! И он думал "Алена! Куплю... Юдина то просто можно припугнуть... А Крысу тоже куплю!"

Он сделал еще один патрон сунул в гнездо барабана годится!

Уже совсем стемнело. Уже Демин и Славка побежали к Любе Марьиной. Свинцов сунул пистоль за пояс: "Хватит с него четыре патрона!" Ведь самодельный тот был тоже четырехзарядным.

Выключил свет в мастерской запер дверь словно уходил отсюда навсегда. Опять мурашки по спине Вбежал в дом. Родители неторопливо пили чай. Свинцов почувствовал, что он голоден как собака и хочет чаю. Но не смог бы просидеть здесь и минуты.

– Сынок!
– сказал отец очень мягко.
– Ты бы...

– Не могу зарез!
– глухо пролаял Свинцов.
– Я сегодня не дома ночую мам... У друга...

– Да ступай-ступай! Ты большой... Смотри там аккуратней!
– И подмигнул сыну.

Градус сидел один за бутылкой портвейна. На промасленной серой бумаге лежала горка жареной мойвы с вылупленными черными глазами стояло блюдце с крупной сероватой солью и рядом полголовки несвежего лука. И кирпич хлеба от которого Градус просто отламывал куски.