На кухне обсуждали приезд нового жильца.

Танечка чистила картошку и рассказывала:

— Ничего особенного. Возраста солидного. Прихрамывает.

Марья Трофимовна сидела у плиты, караулила закипающее молоко. Она недавно вернулась с работы и основных событий не застала.

— Это что ж, дочка его была?

— Сноха, — сообщила осведомленная Танечка, — молодые на Юго-Запад, в Наташкину однокомнатную, переехали. Повезло нашим Соколовым, отдельная квартирка со всеми удобствами. И как быстро все обделали. Хорошо еще, я успела на их место свой столик переставить.

— Они ученые. И все учатся, все учатся… Мало что инженера, опять по вечерам куда-то бегают оба. Я ей стала говорить: Степановна, когда же жить-то будете? До пятидесяти годов все учитесь… А это, говорит, наша жизнь — чтоб учиться!

Галя с остервенением растирала ложечкой комки в мучной каше.

— Что это мама меня не подождала? — спросила она Марью Трофимовну.

— Да не мать приходила. Ниночка его принесла. Сунула в дверь — и порога не переступила. На лекцию, что ль, торопилась. А Соколовы теперь, значит, со своей Наташкой вместе. Я ей говорю: вот родит тебе Наташа внука, привяжет тебя к дому, как ты тогда? «А ничего, говорит, и работать не брошу, и учиться буду, и внука выращу». Видишь, какая самодовольная! А этот наш новый — работает где?

Танечка передернула плечами:

— Да я с его снохой одну минутку постояла. Неразговорчивая она. Говорит, жена у него с год как умерла, а с молодыми он что-то жить не захотел.

— Чего бы ему с молодыми не жить, — вздохнула Марья Трофимовна, — сноха и постирала бы и сготовила.

— А может, это ему неинтересно, — ответила Танечка, — он еще вполне самостоятельный мужчина.

— Женится еще. Мужики, они до ста лет женятся. Вещей-то много?

— Чемоданы да две тонны книг.

Галя сняла с горелки кашу и раздраженно сказала:

— Ну и отлично. Меньше хлама в квартире будет.

Это был старый спор. Танечка охотно, но беззлобно приняла бой:

— Интересно, как это понимать — хлам? А я считаю, что каждый человек должен стремиться жить красиво. Вот я, например, люблю, чтоб вокруг были художественные вещи. А некоторые не любят.

— Ну конечно. Одних «Хозяек медной горы» три штуки.

— Во-первых, одна в виде ночника, с лампочкой, а две — памятные подарки. Что же мне теперь, выбросить их? А во-вторых, не всегда мы с Костей будем в тринадцати метрах жить. А в другой комнате они рассредоточатся. Ну хорошо, вот вы мне скажите: для чего тогда государственные магазины продают художественные произведения?

Два события прервали течение Танечкиных мыслей. Марья Трофимовна не укараулила молоко. Оно вздулось шапкой, низверглось и залило газовую горелку. В это же время дочка Марьи Трофимовны Люся притащила в кухню Тимку. Мальчик только что проснулся, одна щека у него была ярко-красная, помятая, а влажные темные волосенки торчали во все стороны.

— А чтоб тебя! — сокрушалась над молоком Марья Трофимовна.

— Гулюшки мои, хорошие мои, Тимончик-лимончик, — заворковала Танечка.

— Люся, что ты, не видишь, какой здесь чад? Унеси его в мою комнату.

— Да он мокрый.

— Жаних, бесстыдник, — сказала Марья Трофимовна.

Галя привычно подхватила на одну руку малыша, взяла кастрюлю с кашкой. На ней висело множество неотложных дел — стирка детского белья, глажка, купанье ребенка. Конечно, она не станет сегодня ни убирать комнату, ни готовить себе обед.

— Никто мне не звонил? — спросила она, задерживаясь на пороге кухни.

Обе соседки промолчали.

Ну и черт с ним. Черт с ним. Она закрыла за собой дверь комнаты и осталась одна со своим ребенком, со своими заботами, со своими обязанностями. А радостей у нее нет, и не было, и не будет. Так ей казалось в эту минуту.

На кухне Люся спросила:

— Мам, что будешь готовить?

— Лапшу молочную.

— Опять лапшу! Не буду я лапшу.

— Я тебе дам, «не буду»! Где Борька?

— У Сапожковых телевизор делают.

— Зови, пущай за уроки садится. Учительница жалилась — опять по литературе отстает.

Танечка выложила на сковородку груду нарезанной картошки. Шипело и трещало масло, опять норовило убежать молоко, засыпанное лапшой. За этими делами хозяйки проглядели, как вошел новый сосед.

— Мам, — предостерегающе позвала Люська.

У стены, где прежде находился Танечкин столик, стоял высокий мужчина в темно-зеленом, хорошо сшитом костюме.

— Здравствуйте, будем знакомиться, — сказал он, — фамилия моя Крачевский. Звать — Александр Семенович.

Марья Трофимовна познакомилась за руку. Танечка кокетливо убрала руки за спину.

— Мокрые, — объяснила она и представилась: — Татьяна Степановна, а мужа моего — Константин Федорович.

— Ну вот, — сказал сосед, — а столик Соколовых вроде у той стенки стоял, ближе к окну.