— Плачет, — сказала Антонина Васильевна. — Водка-то петровская.

— А что толку плакать? Москва слезам не верит.

В дверь постучали только для проформы, потому что тут же ее распахнули. Вошел директор.

— Как хотите, Владлен Максимович, нам нужна норма боя в бакалейном, — пропела Алла Трофимовна. — Мне уж теперь все равно, но я объективно скажу: нужна!

Она необычно кокетливо улыбнулась и распахнула полы халата, показывая юбку джерси и коленки, обтянутые кружевными чулками.

А он совершенно ее не слушал и говорил свое, с чем пришел:

— Это выходит, мы получаемся какая-то кузница кадров. То Мурзину из мясной гастрономии на заведование, теперь вас в министерство. А с кем я останусь?

— Так ведь я не по своей воле, Владлен Максимович, я как солдат — куда пошлют.

— Вы-то уйдете, а на ваше место кого назначить? Из своих кадров приказано выделить… Намечайте, пожалуйста, вы их лучше знаете.

— Ну и ничего страшного, и наметим и выделим. Уж как-нибудь без дела не сидели, выращивали кадры! — Голос Аллы Трофимовны успокаивал, умиротворял. — Вот хоть Антонину Васильевну выдвинем. Она на этой работе и Крым и Рим прошла.

Антонина Васильевна засмеялась и застеснялась:

— Ну что вы… Разве я одна…

— Одна из многих! — строго оборвала ее Алла Трофимовна. — У нас все кадры проверенные.

— Ну, мы это обсудим, — сказал Владлен Максимович. — Мы еще с людьми посоветуемся, кой с кем. Должность всячески ответственная.

Антонина Васильевна вышла взволнованная, как девушка, которой назначили свидание. До чего любила она перемены, переезды, неожиданности, а в ее жизни их было так мало! С самого рождения жила она на одной улице, в одном доме и до сих пор все чего-то ждала. Умом понимала, что ждать уже нечего, а в мечтах и воображении еще хорошо помнила, как миндально пахнут белые граммофончики сорной городской повилики, как саднят разбитые в счастливом беге коленки, как сладостным предвкушением дня звучит на заре шарканье дворничьей метлы.

Новая должность была счастливой переменой, расширением границ жизни, неизведанным краем.

А Люба ворочала ящик за ящиком, развязывала, а то и резала неподатливый бумажный шпагат, перебирала свертки, снова собирала и снова, сжав губы, раздирала тугие узлы. Брусочек масла измялся, потерял свои геометрические формы и никак не находил пристанища. Этот кусочек задерживал отправку всей партии. Шофер, развозчик заказов, «загорал», притулившись к дверному косяку, а Люба страдала за чужую вину жертвенно, безропотно.

Антонина Васильевна пришла в ту секунду, когда заказ нашелся, и не большой, а как раз маленький, в котором и всего-то было пять предметов.

— Как с полем управилась, — облегченно вздохнула Люба.

Антонина Васильевна наскребла копеечки, сбегала в отдел мясной гастрономии и взяла сто граммов карбонаду. Она знала, что Люба никогда не ходит в столовую. Милочка принесла большой чайник кипятку, и женщины сели обедать.

Любу трудно было угостить:

— У меня свое есть. Куда же мне его девать?

Но она все же взяла тоненький кусок мяса и положила его на свой, принесенный из дома ломтик хлеба.

— Ну, сюда хлеб носить, как дрова в лес возить, — засмеялась одна из женщин.

Люба сжала рот:

— Каждый по-своему живет. Я чужую копейку не возьму, а свою берегу. Там пятачок, там гривенник, а у меня ребенок растет.

Еще не кончили обедать, как снизу пришла Поля, грузная, с заплаканным, опухшим лицом. Пришла и встала у стола. Женщины потеснились, налили ей большую кружку кипятку, щедро насыпали туда сухого чаю и сахарного песку. Поля чай выпила молча, так же молча поднялась, чтобы уйти, и только в последнюю минуту вспомнила, зачем приходила, разжала короткие пальцы и выложила из кулака перед Антониной Васильевной скрученную в трубочку пятерку.

— Просила ты…

— Ой, Поля, а мне до получки не займешь? — заверещала Милочка.

Поля и глазом не повела:

— А тебе — нет.

Милочка ничуть не обиделась:

— Конечно, Антонине Васильевне теперь каждый займет. Когда она в начальство выходит.

Милочка все новости узнавала первой. Была она маленькая, незаметная и по работе вхожа во все отделы и кабинеты.

Полностью Милочкиным новостям не верили. Она любила поражать сведениями и часто сообщала непроверенные сенсации:

— Девочки, дожили! Хлеб и сахар бесплатно будут!

А всего-то услышала, как Владлен Максимович сказал кому-то по телефону:

— Вот станем при коммунизме хлеб и сахар бесплатно отпускать, тогда у меня работники освободятся.

Поэтому Милочкино сообщение сперва пропустили мимо ушей. Только потом, неведомо как, оно подтвердилось, и скоро все знали, что Антонина Васильевна идет «на повышение».

Во второй половине дня в отдел, как всегда с разбегу, ворвался Владлен Максимович, и за ним пришла неторопливая, но всегда всюду поспевающая Алла Трофимовна.