Шрифт:
Она замолчала. В секундной тишине из задних рядов раздался басовитый Полин голос:
— У тебя, что ль, занимала? Не у тебя, ну и помалкивай.
Алла Трофимовна постучала карандашиком. Ей было свойственно находить выход из сложных положений. А тут, пожалуй, все складывалось к лучшему.
— Вот мы и выслушали суровую, но дружескую критику одной из кандидатур, — сказала она.
Владлен Максимович посмотрел на нее несколько удивленно, но промолчал.
— А теперь дадим слово самой Антонине Васильевне.
А Антонина Васильевна все еще, как на грех, улыбалась. Ей было трудно, невозможно изменить выражение лица. С этой улыбкой она стояла перед товарищами, понимая, что надо оправдываться, уже не для того, чтобы занять высокий пост, а хоть уберечь себя от их скверного мнения. Но все, что говорила Люба, было правдой, и Антонина Васильевна не могла собрать слова.
— Ну, что я не так сказала? — в тишине надсадно крикнула Люба.
— Все ты врешь! — опять издалека прогудела Поля.
И Антонина Васильевна вдруг поняла, что она не опровергнет ни одного Любиного слова.
— Значит, с критикой согласны? — спросила Алла Трофимовна.
И Антонина Васильевна ответила даже весело:
— Согласна… Только что же бега? На них многие ходят… Интересно…
— А по-моему, в Большой театр интереснее, — сказала Алла Трофимовна. — Конечно, это мое личное мнение и в порядке шутки, — добавила она. — Ну что ж, может быть, обсудим теперь вторую кандидатуру?
— А чего ее обсуждать, — сказала Поля, — она денег не занимает, по театрам не ходит…
— Я мать своего ребенка! — выкрикнула Люба.
— И, кроме нее, в целом свете ни у кого детей нет…
По столу застучал карандашик.
— Полина Ивановна, вы просите слова?
— Ничего я не прошу. Я свое сказала.
И никто больше не хотел ничего говорить. Все проголосовали за Любу, за Любовь Петровну Онину, за которой ничего худого не водилось, которую подлец муж бросил, которая ребенка одна воспитывает.
Антонина Васильевна в этот день работать больше не могла. Как-то руки у нее опустились и настроение пропало. Не то чтобы очень она уж стремилась к руководящей должности, но что-то поманило, блеснуло интересное и исчезло. А женщины вокруг понимали ее состояние, им было неловко, они даже разговаривали с ней шепотом:
— Нам бы тебя желательней, да видишь, вот как…
И она, смущаясь, отвечала:
— Ну, почему же, все правильно…
И, чтоб не видеть сочувственных взглядов, пошла в гастроном из отдела в отдел, без всякой цели, посмотреть на людей. А был час пик, когда все спешат с работы и забегают в магазин купить чего-нибудь вкусного к чаю, или мяса на завтрашний обед, или бутылочку. В кассах и у отделов стояли большие очереди, все люстры горели, и желтые ливанские яблоки высились пирамидами.
«К Зинке, что ли, съездить? — подумала Антонина Васильевна. — Яблочек Коле взять бы».
Она потужила, что нет денег, безнадежно сунула руку в карман халата и обнаружила давешнюю Полину пятерку.
И тут стало радостно, что за яблоками ей не надо стоять в очереди, что в воскресенье она опять пойдет на бега, и пусть у нее такой характер, что не может она жить без удовольствий. На кой шут ей эта должность, где надо себя корежить!
Она пошла вниз, отобрала кило самых лучших яблок, взяла двести граммов «мишек» и мармеладу для Зинки.
Поля стояла в дверях своего отдела. Антонине Васильевне не хотелось, чтоб Поля ее пожалела. Она первая сказала:
— Ну что, успокоилась?
— Скинулись, — удовлетворенно кивнула Поля, — на троих. Алка, Максимыч да я. Всё не одной отдуваться.
Так и день прошел. И все уже было ничего, все понемногу забывалось, только когда надевали шубы и сапожки, Любовь Петровна сказала громко:
— Вы на меня не сердитесь, Антонина Васильевна. Я ведь по-простому, от души. Я искренний человек.
А она не сердилась. Не хотелось только еще что-то выслушивать и на что-то отвечать.
На улице Антонину Васильевну охватило вечерним морозом, перед глазами поплыли красные и зеленые огни машин, заскрипел под ногами снег, и она больше совсем не тужила о прошедшем дне, где все сделалось как надо. Она радовалась, что увидит Кольку, маленького, с гибкими птичьими ребрышками и серыми отцовскими глазами.
И еще по привычке мысленно корила своего покойного мужа за то, что бросил он ее ради нескладной, неумелой Зинки, которая и ребенка не может вырастить, если ей не помочь.