— Я встретила Аллу Константиновну. Она жаловалась, что ты невнимательный. Она говорит, что ход решения почти всегда правильный, а задачи и примеры не получаются из-за рассеянности.

— Я не люблю алгебру. И вообще математику.

— Ну и поборись с ней, раз не любишь. Я тоже не люблю стирку и одолеваю ее. А ты не борешься, и алгебра тебя побеждает.

— Потому что я думаю о другом.

— Ни одно дело не любит, чтоб думали о другом.

Прибежала Гаяна. Тут же пожелала стирать. Взяла таз, воду, мыло. Заплескала себе живот, отвергла стирку в тазу, полезла в корыто и потребовала себе стиральную доску.

— Пошла отсюда, только мешаешь! Почисть лучше кастрюльки песком.

— Нетушки, мои детушки, — нахально ответила Гаяна. — Я есть хочу.

Пообедали вареной картошкой, жареной колбасой и сырым луком.

— Божья еда, — одобрительно сказала Гаяна. Она слышала, как один турист говорил: «Пища богов».

В свою комнатушку неслышно прошла Мардзият, повозилась там и встала у дверей в длинном сером халатике, похожем на старинную карачаевскую одежду.

— В заповеднике будешь работать?

— А ты уже знаешь? Откуда?

От этого вопроса Мардзият отмахнулась.

— В заповеднике хорошо. Там сотрудникам сено дают.

— Для чего мне сено?

— Продать можно, — рассудительно сказала Мардзият. — На квартиру туда уйдешь?

— Ты хочешь, чтобы я переехала?

— Я не хочу. Сама захочешь. Там квартиры хорошие. Чистые.

В дверь легонько постучали. Не дожидаясь ответа, вошел Вениамин. Он вырос и еще больше истоньшал за то время, что Нина его не видела. В чистеньком школьном костюме, с белым подворотничком, он стоял в комнате, высоко подняв маленькую голову.

— Здравствуйте, Нина Григорьевна.

Не глядя ни на кого вокруг, обратив все внимание на Нину, он проговорил ровненько, заученно:

— Мама велела сказать, как вы теперь в заповеднике будете работать, то полосочку картошки, что вы у Григоренковых купили, чтоб вы нам продали. Потому что в заповеднике сотрудникам хорошую картошку по три копейки за килограмм дают, а мелкую — по две. Мама сейчас вам три рубля посылает, а еще три рубля бабушка в получку отдаст. А ту цену, что вы им дали, вам все равно никто не даст, и еще вы два рядочка подкопали…

Она ничего не успела ответить. К ней бросился Артюша, припадая на больную ногу, теряя равновесие.

— Нина, прогони его! — отчаянно кричал он. — Прогони его, за шиворот, за шиворот… Не давай им ничего, выгони…

Он весь дрожал от ненависти и отчаяния, а Вениамин будто не видел и не слышал Артюшу. Он улыбался. Тоненько, выжидательно улыбался.

Непереносимой была для Нины эта наглая усмешка.

Значит, есть люди, которые могут зло улыбаться и быть при этом счастливыми… А она? А ее дети? Что ждет ее? И что будет с ее детьми? Что уже успели сделать эти люди с ее ласковым, отзывчивым мальчиком?

Надо набраться сил и жить так же, как они. Так же.

— Пошел вон! — крикнула Нина мальчику. — Убирайся вон и не смей сюда ходить!

— Я? — захлебнулся Вениамин, и все его мелкое личико словно помертвело. — Ведь это тогда не я его гнал, честное слово… Я не хотел…

— Вон! — крикнула она еще раз.

Он внезапно рванулся и быстро пошел к выходу. Нина кинулась к двери. Она видела узкую мальчишескую спину, опущенные плечи и втянутую голову. Чтоб усилить в себе чувство гнева и решимости, она снова представила себе его улыбку и вдруг ясно увидела, что не наглым, а искательным и молящим было это жалкое, детское лицо.

И тогда с горьким раскаянием Нина бросилась за уходившим мальчиком, догнала его на узенькой корявой дорожке, хватала за сухие мальчишеские руки, за гнущиеся плечи. А он отворачивал искривленное лицо, прижимал подбородок к груди и прерывающимся голосом повторял: «А ну вас, ну вас», — навсегда отказываясь от ее добра и участия, а может быть, отныне от всякого добра и участия.

Нина вернулась в свой разворошенный дом и легла на кровать. Ей неприятно было и настороженно-спрашивающее лицо Артюши и удивленная гримаска Гаяны.

Долго лежать было нельзя. Остывала вода, а дрова приходилось экономить. Нина встала и начала стирать.

В городе, у развилки пустынных рассветных улиц, Ваче замедлил ход и чуть повернулся к Георгию. Георгий мотнул головой — прямо. Прямо — означало в комнату бабушки Заруи, на ее жесткую, покрытую потертым ковром тахту. Там, среди ветхих вещей, как бы продолжающих ее жизнь, он отлеживался, когда ему приходилось плохо.