— Человек погиб.

У мальчишки было это шестое, восьмое или какое там еще чувство. Он промолчал, только спросил:

— Будете пить чай?

Бесшумно передвигаясь, он зажег газ, поставил чайник и снова сел напротив Георгия:

— Весь тоннель забило?

— Откуда ты знаешь?

Оказывается, они узнали все еще вчера. Эвника вечером позвонила в управление, и ей все рассказали, и про гибель Андраника тоже.

Так как же она могла спать сейчас, когда Георгий пришел домой!

Мальчик кинул быстрый взгляд в угол, и Георгий в тот же миг понял, почему кухня показалась ему такой просторной. В ней не было холодильника.

— Где холодильник?

— Унесли, — ответил Левик, будто это что-то объясняло. — Хотите яичницу?

— А кофе есть?

— Только немолотый…

Левик сбивал яйца, для омлета, а Георгий молол кофе в старенькой мельнице, которая уже стерлась и крушила зерна медленно и крупно.

— А между прочим, почему ты не в школе? — спросил Георгий.

— Вы пока никому не говорите, — Левик домывал сковородку, — я ушел из школы. У меня уже по двум предметам прочные двойки. Лучше я больше не пойду…

— Из-за двоек?

— Вообще. Я не могу десять лет болтаться в школе. Это очень много. Выходит, четверть жизни. Не стоит.

— С тобой не соскучишься, — сказал Георгий. — И давно ты не ходишь в школу?

— Третий день. Только никому не говорите.

«Никому» — означало Эвнике.

— А как насчет вечерней?

— Нет. Лучше техникум.

В этом мальчишке было что-то настоящее.

— Техникум дает специальность. А что в вечерней? Та же художественная литература, образы эти, стишки… Мне это не нужно. Я это не люблю.

Он поставил сковородку на стол, придвинул Георгию хлеб, достал вилку.

— Ты литературу просто не знаешь.

— И не хочу я ее знать, — сказал Левик. — Вы астрономию знаете? Нет? И не хотите знать, правда? На черта она вам!

— Ну, это ты совсем уж заврался. А что ты, собственно, хочешь от жизни?

— Я хочу жизнь увидеть… Я хочу куда-нибудь ездить или работать… Я океан хочу увидеть…

Обычное мальчишеское. И с Георгием это было. Но в одиночку мальчик с этим не справится.

— Работать я тебя устрою в два счета. Но ведь учиться все равно надо.

— Я знаю, вы можете… — заторопился Левик.

— Ну вот что, — сказал Георгий, — для начала ты все-таки пойдешь в школу. Я тебе записку напишу насчет двух пропущенных дней. Ведь так, налетом, ничего в жизни не делается. Но я тебе обещаю и работу, и море, и вообще познание жизни…

Левик прислушался.

— Хорошо, — быстро прошептал он. — Я сейчас уйду. Только вы ничего не говорите…

В коридоре шлепали туфельки Эвники. На пороге кухни она постояла, точно прислушиваясь к тому, что здесь происходит, потом прошла к окну и примостилась на подоконнике, поджав под себя босую ногу. Левик бесшумно выскользнул из кухни, и почти тут же за ним захлопнулась входная дверь.

Георгий заварил кофе в маленьком медном сосуде — джзве и налил себе полный стакан напитка, «отгоняющего сон и вселяющего бодрость», как сказано в древней рукописи.

Он знал, что Эвника, которая будто безучастно смотрела во двор, следит за каждым его движением. Он уже хорошо знал ее короткие взгляды из-под опущенных ресниц, стремительные, все улавливающие.

Она ему нравилась и сейчас — в халате поверх мятой ночной рубашки, в растоптанных шлепанцах на босу ногу. Но все-таки могла бы она приготовить ему ванну, заварить кофе! Наконец, поинтересовалась бы, почему ее сын не пошел в школу…

— Чем ты недовольна? — спросил Георгий. Он не мог сейчас молчать.

Не отрываясь от окна, Эвника передернула плечом:

— Я всем довольна. День одна, ночь одна… Вчера у Самвела двадцатилетие свадьбы было. Три раза звонили, звали нас…

— Ну и пошла бы…

— Думай, о чем говоришь! Я не девчонка — идти одна на кутеж.

— У меня вчера человек погиб.

— Не беспокойся. Суринов сказал, что тебе ничего не будет. Ты не виноват. Мог бы не сидеть там всю ночь.

— Никто меня не обвиняет, — сказал Георгий устало. — Дай мне переодеться. И скажи: где наш холодильник?