— Доброе утро, Ваше Превосходительство, — сказал я.

— Доброе ли, Николай?

— Обычное, — пожал плечами я. Солнце встало — уже хорошо. Ракеты со стороны застенцев не летят — так просто замечательно.

Зейфарт скривился, однако промолчал. Это правильно. Я всегда считал директора умным мужиком. И сейчас он решил меня не разочаровывать.

— До меня дошли нелицеприятные слухи относительно поведения одного из учащихся, — окольными путями стал подходить к нужной теме Зейфарт.

— Народец у нас такой. Пустой. Им бы только поболтать, — спокойно ответил я.

Его Превосходительство вновь скривился. Видимо, он ожидал, что я буду оправдываться или хотя бы склоню голову и начну виниться. Пока все шло не по его сценарию.

— И все же я вынужден отреагировать. Речь идет о Вас, Николай Федорович.

— Обо мне? — сделал удивленное лицо я, заметив, что Зейфарт резко перешел на «вы».

Наверное, актерские таланты у меня были так себе, по крайней мере, с лица директора не сходило кислое выражение. А может, он только что чай с лимоном попил и немного переборщил с цитрусовым?

— Да. По имеющимся у меня данным, Вы трое суток пробыли в одном из домов терпимости Петербурга, ведя себя непотребным образом и оскверняя светлый лик лицеиста этого уважаемого заведения. К тому же пропустили занятия, как я понимаю, по весьма непростительному поводу.

Я оттопырил губу и покачал головой, давая понять, что продолжаю удивляться услышанному. Выдержал небольшую паузу, искренне наслаждаясь злостью Зейфарта, а потом спросил:

— И наверное, у Вас есть свидетели или какие-нибудь не менее весомые доказательства моего непотребного поведения?

— Вас видели многие…

— Кто?!

Вообще, перебивать старшего по званию в разговоре, где тебя распекают — было признаком дурного тона. Однако сейчас я сделал вид, что начинаю злиться. Собственно, логика в этом была. Вроде как дворянина обвиняют в том, чего тот не совершал. И он, следовательно, возмущен.

— Многие люди, — продолжал Зейфарт.

— У этих людей есть имена? Свидетельские показания?

— Нет, — выдавил из себя Его Превосходительство.

— Тогда мы возвращаемся к тому, с чего начали. Все озвученное — всего лишь слухи. Думаю, это не первый и не последний раз, когда дворянина пытаются опорочить. У меня есть удивительные способности заводить многочисленных врагов, Вы ведь знаете об этом.

— В таком случае объяснитесь, где Вы были? — не унимался директор.

— Болел, — ответил я. — У меня случились небольшие проблемы с Даром. Поэтому пришлось пройти обследования в госпитале. Вот здесь все написано.

Я вытащил сложенный листок и передал директору. Для этого, несмотря на свое разбитое состояние, вчера под вечер пришлось все-таки съездить к Сильвестру Андреевичу. Вообще, после похищения сульфара я ожидал чего угодно. Однако старший врач не подал вида, что связывает исчезновение кристалла со мной.

Но все же справка досталась дорогой ценой — пришлось отдать один из сульфаров поменьше. Правда, у меня остались те крохи от Медуз, да еще четыре от Ситникова, и хотя шесть забрал Максутов, торговаться смысла не было. К тому же, старший врач заверил, что я могу обращаться теперь по любому поводу.

Пока Зейфарт изучал документы, которые были в полном порядке, я думал. А что бы случилось, если б я оказался не так сообразителен и не подстелил соломку? Меня б исключили из лицея? Не знаю, вряд ли. Максутов бы точно этого не допустил. Тогда почему не вмешался заранее, когда меня собрались распекать? Как-то все это странно.

— Слава Богу, — вздохнул Зейфарт с искренним облегчением. Надо же. — Но прежде чем мы перейдем к основной причине нашей встречи, выясним еще один вопрос.

Блин, а умеет Федор Григорьевич интриговать, ничего не скажешь. Я даже весь подобрался. Если мой «залет» — не главная причина, а лишь один из кирпичиков в нашем разговоре, то какая же тема здесь основная?

— Из полицейского управления прислали сводку, что Вы были замечены возле сгоревшего дома некоего Исакова Григория Гавриловича, недома, который был найден внутри мертвым. И они ждут разъяснений.

Я скрипнул зубами, сильно сжав челюсть. Но все же ответил. Говорил медленно, стараясь не сорваться.

— Исаков Григорий Гаврилович, более известный всем нам как Будочник, умер на моих глазах. Его последней волей было — предать тело огню. И судя по тому, что из полиции не пришли лично ко мне, а лишь прислали бумагу с просьбой разъяснить все, они знают, что он уже был мертвым, когда горел дом. А еще, наверное, все дело в том, что здесь замешан маг, и, как вы выразились, недом. Следовательно и дополнительный ход этому делу никто давать не собирается.