— Где же мне еще стоять? — она дотронулась до своих золотистых волос, не покрытых ни косынкой, ни шляпкой, и печально улыбнулась. — Буду стоять тут и смотреть прямо на тебя. А ты смотри на меня и ничего не бойся.

Поскольку читатель не осведомлен во всех нюансах еврейских правил хорошего тона, изложенных в сборнике под названием «Накрытый стол», смущение Гитл требует объяснения. Дело в том, что кочатинские хасиды, да и все прочие истинно религиозные евреи, не переносят вида женских волос. Замужняя женщина должна даже не просто спрятать волосы под косынку или шляпку, а налысо их сбрить. Но Шлойме рычал и размахивал кулаками, не позволяя Гитл ни обрить голову, ни покрывать золото волос шляпками или платками. Когда Гитл вернулась из России в Ришон, ей уже было за сорок, и по всем Божеским и человеческим законам золотистые кудри должны были вскоре поседеть. Кочатинский ребе решил, что, когда это случится, Шлойме образумится и позволит жене покрыть голову.

Но волосы Гитл не седели. Сама рабанит Бренделе срезала клок волос с ее головы, чтобы проверить, не красит ли Гитл волосы, — избавь, Господи! Ответ специалистов был твердым и однозначным: не красит. И ни одного седого волоса! Не чудо ли? А раз имело место чудо, то Гитл оставили в покое. В синагогу она приходила с покрытой головой, а на улице хасиды старались ее не замечать. Вот потому Гитл определила себе место между хасидами и эпикурейцами, которых евреи называют «апикойресами».

Вклинить эпикурейцев между Кочатином и американскими реформистами предложил Динин муж-конгрессмен, рассудив, что хасидам нет дела до людей неверующих, в отличие от тех, кто верит не так как надо. А вот чтобы американским реформистам, ежедневно совершающим непотребства как бы во славу Имени Божьего, было дозволено присутствовать на свадьбе, в результате которой должен появиться на свет Мессия, — нет, от одной этой мысли в жилах учеников обеих кочатинских ешив закипала кровь.

И Гитл, не менее мудрая, чем конгрессмен, решила укрепить кордон и расположилась в таком месте, где закипевшая кровь могла, упаси господь, пролиться. Встала на место недостающего розового куста. На всякий случай и чтобы не понадобилось! Только ее я и запомнила из всей этой суматохи. Как она была хороша! Солнце дрогнуло на небосклоне и, направленное рукой опытного осветителя, чуть переместилось вправо, чтобы от волос Гитл пошло требуемое свечение и сияние. Я услышала «…и сияло лицо его» из уст сурового талмудиста и благодарно кивнула. Слова эти, относящиеся к законодателю Моше-рабейну, были лишними в обряде кидушин.

Сказал их суровый ребе как бы невольно или даже помимо собственного желания, ухватив краем глаза сияющее лицо Гитл. В том, что слова относились именно к ней, я уверена, потому что перехватила его взгляд. Но когда я рассказываю об этом в присутствии Шуки, мой супруг добродушно ухмыляется. Он не слышал этих слов. И считает, что талмудист их не произносил и не мог произнести.

Я думала, что Шуку будут раздражать гости, приглашенные Гитл, а он, напротив, все порывался попасть в руки кочатинских хасидов, которые таскали его на стуле, вертели в своем диком танце и так хлопали по спине, что легкие опадали и дыхание на секунду задерживалось.

А с музыкой вышло так: решили не приглашать клезмеров, иначе дикий хасидский оркестр совершенно заглушит изысканный джаз, все музыканты которого когда-то были учениками моей свекрови. Но оркестр на хасидской трети пространства все же появился. Я подумала, что его пригласила Гитл или привели с собой хасиды. Несколько раз порывалась об этом спросить, но все забывала. Простить не могу себе этой забывчивости!

Я носилась между отсеками для гостей, заключенными в куртины роз. Папа Глазер пригласил одну киногруппу. Его дочь Дина заказала еще одну, а ее братец притащил третью из США. Камеры гудели безостановочно. Встань сюда, сядь туда, подойди к пятому, седьмому, тридцатому столику, нагнись, выпрямись, улыбнись, пройдись, замри на месте. Жена американского сенатора потеряла брошку. Какие-то люди ищут месье Дювалье, он им нужен срочно. Кто такой этот месье и как он выглядит? Он приехал из Парижа с Чумой? Да нет же! Дювалье из Америки. Тогда поищите Дину. Да, тут все кошер, но в разной мере. Слева — для консерваторов, справа — для гурманов, а «глат кошер» — за теми кустами.

«За теми кустами» было спокойно. Там меня никто не дергал и не донимал. Хасиды мужеского пола веселились в чисто мужском обществе, которому не было дела до невесты. Этим отсеком заведовал Шука. А на женской половине, где квохтали хасидки, я побывала трижды. Там царила Гитл. Она предводительствовала в хороводах, заставила меня станцевать «ределе» и, прижимая одной рукой к себе, другой подтолкнула к выходу. Беги, детка, у тебя куча дел! А я задержалась возле хасидского оркестра и долго не могла оторвать от него глаза и уши.

На скрипке играл высокий вдохновенный старик. Ах, как он играл! За куртиной трубили саксофоны, дудел и гудел новенький японский синтезатор, бряцали гитары, а надо всем этим и совершенно не в лад, но и ничуть не мешая, пела божественная скрипка. И вот что странно: джазисты ее не слышали. Скрипку слышали только мы с Чумой, Шука и еще хасиды, внимавшие скрипачу восторженно и послушно вертевшие свои хороводы под несложный лад: три восьмушки, три восьмушки и две восьмых. Но какая то была музыка! Сам Пан бы позавидовал. Она уносила и возносила, швыряла в пучины боли и ласково вытягивала из них, помещая слушателя на облако для просушки.

Что именно играл вдохновенный старик?

Тут мы с Шукой не сходимся в суждениях. Он, конечно, сын преподавательницы фортепьяно, но и у меня есть диплом музыкальной школы при консерватории, иначе я не была бы дочерью моей матери, варшавско-ленинградской дамы. Так вот, Шука утверждает, что хасидский оркестрик играл «Ахава раба» на фригийский лад и «Ми ше-бирех» на балканский манер, а закончил свое представление песнопением «Адонай мелех»[14] в стиле сефардской тфилы, я же утверждаю, что играли сначала обыкновенный «Фрейлехс», потом «Ножницы», которые на идиш называют «Шерл», и закончили «Куличом», после которого я уже ничего не помню.