Сирота подумал было, что его настиг шаливший в этих местах грипп, но Маша, коснувшись его лба губами, заглянув в горло и глаза и оценив пульс, постановила: надвигается хамсин.

Сирота возмутился, потом погрузился в тихое отчаяние. Он любил говорить, что хамсины выкурили его из Израиля. Не явись Генрих Сирота за сыном именно в пору хамсинов, Марк Сирота еще бы покочевряжился, потому что был полон своим новообретенным еврейством по самый мозжечок. Том Иосифа Флавия на русском языке, 1900 года издания, заложенный на 286-й странице, так и остался тогда в Иерусалиме, и сейчас Сирота его дочитывал.

Книгу выдал племяннику дядя Зеэв (которого они с Машей называли дядей-волком, поскольку на древнем еврейском языке «зеэв» и есть «волк») с наказом прочитать за месяц, а потом вернуть в ведомственную дядину библиотеку.

Сироте было приятно представлять себе, как длинноносая старенькая библиотекарша в кудельках на голове и кривобокой трикотажной юбке, говорящая на манерно-местечковой версии русского языка, умоляет дядюшку вернуть ведомственный раритет. Однако оснований для таких фантазий у него не было. Дядя-волк о книге не вспоминал, ergo ему о ней не напоминали.

Прочитать осталось всего несколько страниц, но надвигающийся хамсин сделал Флавия ненавистным. А к утру, когда воздух пожелтел, нос забило песком, который же заскрипел на зубах, веки слиплись, а волосы сначала поднялись дыбом, а потом опали, размякнув в потоках пота, Сироте стало ненавистно все.

Именно тогда он вспомнил о словах Маши в самолете и подумал, что «да», сказанное в хамсин, хуже тридцати «нет», произнесенных где и когда угодно. Сирота твердо решил ни за что не говорить с Машей об их будущей судьбе в хамсин и через минуту забыл о своем решении.

«Хамсин — это то же сирокко и тот же фён, — бубнил он, шляясь по дому, прочерчивая пальцем нехорошие сочетания букв на запыленных поверхностях, поливая голову из чайника, закусывая холодным арбузом, пересаживаясь с дивана в кресло и обратно на диван, — тот же самоубийственный фён, тот же убийственный сирокко, которые нагоняют на Венецию смрадный туман и окончательно сводят с ума и так полупомешанных швейцарцев. Как и всякая иная пакость, он зарождается в Африке. Все гнилостное и дурное зарождается в Африке, на континенте кровавой эболы, в царстве макак, под носом у заносчивых верблюдов, в палатках из черной вонючей овечьей шерсти, под гром натянутой на что попало бычьей кожи».

В этот момент Африка представлялась ему черной высохшей старухой с обнаженными пустыми мешками грудей, беззубым ртом и отвисшей нижней губой, с которой в костер текла струйка слюны.

«И эти плевки, эти миазмы, — начал он причитать с новой силой, — этот старушечий яд, выпаренный адским жаром из раскаленного песка, взлетает вверх, летит над Сахарой, смешивается с пылью, прилетает сюда и проникает в мои легкие, течет в моих сосудах, отравляет мой организм!»

Маша выглянула из кухни, нахмурилась и исчезла. Но вскоре вернулась с тазиком, наполненным водой, в которой плавали льдинки. А еще с мокрым полотенцем через плечо и бутылкой водки в кармане кухонного фартука.

— Сейчас мы будем тебя лечить, — сказала она скучным голосом.

Маша переносила хамсины стоически. Ее тонкая кожа, наказание и спасение рыжих, была пронизана капиллярами, выходившими почти на самую поверхность. Солнечные лучи немедленно и безжалостно сжигали и корежили тонкую пленку, покрывавшую Машино тело, но саму жару, не обремененную ультрафиолетовым излучением, Машина кожа не впитывала, а излучала. Все эти сосудики, открытые самому легкому ветерку, изгоняли тепло легко и охотно. Маша страдала не от жары, а от беспричинной вялости и болезненности, которую нагоняют сирокко, фён и хамсин, известные также под именами джибли и чебили, а иногда ошибочно называемые харматаном. Кроме того, у Маши в хамсин появлялись не обычные его признаки, мучавшие Понтия Пилата и Марка Сироту, а явления редкие, но описанные: миражи и фата-морганы.

Вообще-то фата-моргана есть явление атмосферное, замечаемое всеми и к ряду психогаллюцинаторных эффектов не относящееся. Но у Маши в хамсины появлялись свои, частные миражи, и фата-моргана взмахивала своим волшебным жезлом именно перед ней; а видели ли другие люди то, что видела Маша, — вопрос невыясненный. Маша ни с кем не делилась своими видениями и никого о них не расспрашивала.

И вот всего полчаса назад, когда Маша вынесла на заднюю террасу огромную плетеную корзину со свежевыстиранным бельем, для того чтобы это белье развесить, на месте уродливого соседского сарая, примыкавшего к изгороди, появилось колесо света. Вокруг колеса низвергались с гор потоки сверкающей воды, от которой повеяло свежестью. А само колесо, состоящее из световых спиц всех цветов радуги, стало вдруг вращаться, белея, светлея, превращаясь в световой вихрь, а потом в широкое и неподвижное светящееся пятно. Центр пятна вначале казался голубым, потом он стал темнеть, синеть, лиловеть, пока не стал темно-фиолетовым, потом черным и выпал, вывалился, пропал. Вместо него образовалась манящая, зовущая и наводящая ужас пустота. Маша несколько секунд боролась с собой, потом сделала шаг к черной дыре. Но колесо немедленно завертелось, белый свет разделился на составные части, на месте пустоты опять возник темно-фиолетовый круг, который стал лиловеть, розоветь, синеть, пока не оказался небесно-голубым, и тогда колесо пропало, а вместе с ним и водопады.

— Господи, — шепнула Маша, — что бы это значило? И почему это я была готова полезть в черную дыру?

Не стараясь дать себе ответ на этот вопрос, поскольку в хамсин вообще лучше не забивать себе голову поисками ответов на неразрешимые вопросы, Маша начала стряпать, потом заглянула в гостиную, прислушалась к стонам и метаниям Марка Сироты и пошла за тазиком и полотенцем.

Страдающий от удара хамсином Сирота выглядел ужасно. Он не возлежал на кушетке в позе прокуратора, а растекся по креслу, как это случается с человеческим телом в хамсин, когда руки стекают к коленям, а ноги на пол. У него не было сил даже упереться подошвами в прохладные плиты пола, что было бы ему приятно.