Провинциальная аура еврейского парламента позабавила Сироту и расположила его к себе. За незатейливой хилой загородкой простирался небольшой двор, мощенный каменными плитами, между которыми росла трава. В крохотной тесной сторожке главного присутствия страны царило лихорадочное изумление, похожее на состояние провинциальной автобусной станции в период местного фестиваля: телефоны звонили, распаренные девицы нервно хватали трубки, отвечали сдавленными голосами, кидались к спискам, развешенным на стенах, искали, находили, подчеркивали и вычеркивали то, что, скорее всего, было именами. Бумажка с именем Сироты была приколота прямо к столу рядом с телефоном, и это было приятно. Ему объяснили на плохом английском и на пальцах, что надо пересечь двор и войти в деревянную дверь, и дали бумажку на клею. Сирота задумался было, куда эту бумажку нацепить. Служащая облизала задник бумажки широким шершавым языком и пришлепнула пропуск к лацкану его пиджака. Девушка была миловидная, сероглазая, полногрудая и пахла плохими духами.

В узкой и длинной прихожей кнессета было сумрачно и пусто. Справа прихожая расширялась, превращаясь в зал ожидания третьего класса с креслами и диванами, обитыми красной клеенкой. Ни души, отметил Сирота. Поезд ушел, следующий ожидается через неделю.

Слева высилась груда железа, символизирующая нечто, понятное только ее создателю. Около скульптуры стояла кадка с деревцем. Узкий проход куда-то вел. Куда? Где в этом вымершем здании, не обремененном ни стражей, ни прислугой, чаевничает дядя Зеэв?

— Эй! — крикнул Сирота. — Эй, эй, эй!

В раздевалке напротив что-то зашевелилось. Над прилавком показалась лохматая голова.

— Чего тебе? — спросила голова издалека.

Эти слова на иврите Сирота понял.

— Мне нужен буфет, — ответил он по-английски. — Зеэв Бройдо, — добавил для верности.

— Бройдо?! Кто-то еще зовет его «Бройдо». Это же надо! Кто ты такой?

— Его племянник.

— Какой дядя, такой и племянник, — ответил то ли швейцар, то ли охранник.

Сирота решил, что у дяди появились электоральные проблемы. Если уж эта лохматая образина, находящаяся при службе, позволяет себе подобные реплики, что же говорит улица?!

— Мне мой дядюшка тоже не больно нравится, — сказал он по-русски, не рассчитывая на понимание.

— Скажите пожалуйста, ему не нравится Зевик Бройдо! — прозвучал гнусавый голос с неподражаемым польским акцентом. — А что ты сам из себя представляешь? Может быть, ты сидел в танке и глотал синайскую пыль? Или ты знаешь только шаркать подошвами по американскому асфальту? Ему не нравится Зевик Бройдо, скажите пожалуйста! Так что ты тут делаешь, цуцик, можно спросить?!

Человек вышел из-за стойки и оказался хромым лысоватым мужчиной лет пятидесяти пяти в мятых брюках и потертом свитере.

— Иду к нему в гости, — ответил Сирота, поглаживая мышцы живота, чтобы не расхохотаться.

— А! Только тебя ему сегодня не хватает! Его закон только что завалили. Направо до лифта, нажми на кнопку три и выйдешь прямо напротив буфета. Дядя ему не нравится! Это же можно сойти с ума!

Выйдя из лифта, Сирота с удовольствием оглядел окрестности. На этом перекрестке кнессета было сравнительно людно. Люди фланировали мимо перил, отгораживающих срединный квадрат, где зачем-то была устроена сквозная шахта. Приглядевшись, Сирота решил, что назначение шахты состоит в том, чтобы находящиеся на разных этажах парламентарии могли перекрикиваться друг с другом, облокотившись о перила. Стены были отделаны деревом, полы покрыты потертыми коврами. Никаких иных украшений на своем этаже Сирота не нашел, но, перегнувшись, увидел на стене внизу кусок Шагалова гобелена.

— Так, — усмехнулся Сирота, — им бы связаться с компанией «Strazzaria Scaramello». Это здание нужно срочно меблировать. Надо будет дать дяде адресок.

Буфет оказался тесным и шумным.

Дядя Зеэв, плотный мужчина шестидесяти лет, с веснушчатой кожей и остатками рыжины в седой шевелюре, одетый в голубую рубашку, старательно наглаженную, но с открытым воротом и без галстука, тяжело поднялся из-за стола и протянул племяннику руку. Сирота осторожно пожал протянутую руку, дядя сжал его пальцы, Сирота ответил медвежьим зажимом, дядя поморщился и сдался. Этот ритуал происходил при каждой встрече, но дядюшка не оставлял своих попыток пересилить племянника. Он не любил ни Марка, ни Машу, он был обижен Генрихом Сиротой, и он считал, что родственники его оклеветали.

Как еще он мог помочь Рахили? Как? По его просьбе ей посылали посылки, к ней дважды пытались прорваться американские евреи, но им это не удалось. Означает ли это, что он виноват? Зеэв помнил сестру смутно, он знал, что Роха стала советской, что она не навещает семью и не интересуется еврейскими делами. Что делать, такое случалось часто. Зеэв редко вспоминал сестру, но он очень обрадовался, когда первые сведения о возвращении Рохи в семейное лоно пробились к нему по радио. Он был рад и горд, и дал указание помочь, и просил об этом. А почему этот бугай, его племянник, не занял место Рохи? Его бы не убили, у этого громилы хватило бы сил, чтобы за себя постоять. Разве он, Зеэв, не приехал сюда фактически мальчишкой, совсем один, и не справился? Не стал тем, кем стал, не выбился в люди? А нахальная Маша, что она наговорила Брурии, жене, это же страшно вспомнить. И этот племянничек убежал из Израиля, дезертировал, болтается где-то, то ли в Японии, то ли в Европе. Но теперь следует забыть о прошлом. Генрих не унимается, он позорит бывшего шурина в Америке и в Европе, и он отказывается приезжать на гастроли в Израиль. И он, этот трус, подписавший письмо против сионизма и против Рохи, он знаком с сенаторами, ему пожимают руку канцлеры, его приглашают на обед премьер-министры. Всюду он расточает яд, всякий раз, когда речь идет об Израиле, он рассказывает, как Роху оставили без поддержки и помощи. С Зеэвом уже говорили люди Мосада, МИДа и люди из Магбита. Они говорили, что следует наладить семейные отношения, что Генрих Сирота должен приехать в Израиль и их должны видеть вместе.

Но как он, Зеэв, может сделать первый шаг? Когда-нибудь, сказал он себе и Брурии, когда-нибудь им что-нибудь от него понадобится. И тогда он постарается быть полезным, но выставит свои условия. И вот племянник позвонил, и ему точно что-то от него нужно, и час Зеэва настал.

Зеэв был человеком с хитринкой, но не владел ни лицом, ни телом, поэтому Сирота мог бы с легкостью прочесть мысли дядюшки, если бы захотел. Однако ему было лень читать эту неинтересную книгу и разгадывать ее несложные загадки. Он часто дивился тому, насколько дядюшка не похож на Роху, и решил, что: а) в семье не без урода, б) слава Генриху, увезшему Роху из провинциального Львова.