– Потому они ленивы, что не видят выхода из своей бедности. А встряхнуть их, так и они потянутся к новой жизни.

– Или к чужому добру.

– Правду сказал Ленин, что легко говорить с понимающими мужиками, а вот с такими, как ты, трудно. Споришь, мечешься.

– Я не мечусь, а в споре думаю, что делать и как быть. В нашей тайге провористый мужик скоро мог бы встать на ноги: бей зверей, лущи шишку кедровую – всё деньги, кои под ногами валяются.

– Скоро ты забыл, кем мы были и как жили. Тоже били зверя, добывали пушнину, а едва концы с концами сводили. Через мои находки стали зажиточными.

– Афонька Семин, он тоже народ? Бабу не раз пропивал, потому красивущая, а купцы на красоту падкие.

– Это уже не народ, а отщепенцы, осколки народные. Большевики о себе забыли, все делают ради народа.

– Потом своё наверстают. Это уж как пить дать.

– Правду мне Анерт сказал, мол, при любом строе будут жить разные люди. Одним почёт, другим презрение.

– Значит, Афоньке равности не будет? А ить он тоже называет себя народом.

– Для Афоньки – нет. Мудрым и смелым везде дорога, дуракам и пьяницам – тупик.

– И вы, большевики, будете через губу сплевывать, а другие на вас хребет ломать?

– Для того чтобы через губу сплевывать, надо быть Афонькой. Но чтобы быть настоящим большевиком, надо работать и день, и ночь. Даже при советской власти не будет равных, хоть об этом и говорят некоторые товарищи. Вот инженер и рабочий. Рабочий откайлил – и в шалаш. А инженер? Присмотрелся я к их работе. Я давно уже девятый сон досматриваю, а Ванин всё ещё над картами колдует, всё думает, размышляет. Потому по заслугам должен быть и почёт. Ежли во всем будет уравниловка, то всё это будет во вред делу. Кто глубже пашет, тому и хлеб белый. Равность может быть в застолье, в разговоре, а когда дело касаемо работы, её не должно быть. Сравняй дела Ванина с моими, то и конец живинки.

– Одно на это сказать можно, что надо быть, и верно, человеком о сто голов, чтобы во всем этом разобраться, – махнул рукой старший Силов и замолчал. – Отдыхай. От таких разговоров устаешь больше, чем от пахоты.

Споры, споры и нет им конца. Разве что в тайге уходишь от этих споров. А уходишь ли? Если нет спорщиков, то сам с собой споришь. Фёдор шёл по тайге, веря тому лобастому человеку, с ещё большим вниманием осматривал камни. Формула поиска камней у Фёдора проста: искать камни красные, черные, рыжие и не похожие на все остальные. Искал железо, серебро, свинец. Чуть позже он выйдет с партией на изыскание места для строительства железной дороги. Найти путь, чтобы не так дорого обошлась та дорога, ведь её будут строить, как думал Федор, не купцы-подрядчики, а большевики.

Не проходил мимо деревень. После его прихода в Ивайловку ивайловцы скопом двинулись на каменцев, хотели по-доброму чуть припахать земель у староверов, но те их встретили с винтовками, мол, мы своим хребтом те пашни подняли, потому как пришли сюда первыми, делайте вы то же. Откатились. И верно, эти пашни ими не паханы, знать, отбери – то будет грабеж. А потом, ссориться не хотелось до времени. Надо кончать с войной. За это все, бедные и богатые. Здесь оборонческие устремления были слабее. И когда спрашивали Федора, как можно закончить войну, он читал Ленина, где все было четко и просто.

А Ленин писал: «Войну нельзя кончить “по желанию”. Ее нельзя кончить решением одной стороны. Ее нельзя кончить, “воткнув штык в землю”, употребляя выражение одного солдата-оборонца.

Войну нельзя кончить “соглашением” социалистов разных стран, “выступлением” пролетариев всех стран, “волей” народов и т. п. – все фразы этого рода, наполняющие статьи оборонческих и полуоборонческих, полуинтернационалистских газет, а также бесчисленные резолюции, воззвания, манифесты, резолюции Совета солдатских и рабочих депутатов, – все эти фразы не что иное, как пустые, невинные, добренькие пожелания мелких буржуа. Нет ничего вреднее таких фраз о “выявлении воли народов к миру”, об очереди революционных выступлений пролетариата (после русского “очередь” за германским) и т. п. Все это луиблановщина, сладенькие мечты, игра в “политические кампании”, на деле – повторение басни с Котом Васькой.

Война порождена не злой волей хищников-капиталистов, хотя она, несомненно, только в их интересах ведется, только их обогащает. Война порождена полувековым развитием всемирного капитала, миллиардами его нитей и связей. Нельзя выскочить из империалистской войны, нельзя добиться демократического, не насильнического мира без свержения власти капитала, без перехода государственной власти к другому классу, к пролетариату.

Русская революция февраля-марта 1917 г. была началом превращения империалистской войны в войну гражданскую. Эта революция сделала первый шаг к прекращению войны. Только второй шаг может обеспечить прекращение ее, именно переход государственной власти к пролетариату. Это будет началом всемирного “прорыва фронта” – фронта интересов капитала, и, только прорвав этот фронт, пролетариат может избавить человечество от ужасов войны, дать ему блага прочного мира.

И к такому “прорыву фронта” капитала русская революция уже подвела пролетариат России вплотную, создав Советы рабочих депутатов».

После прочтения только и был вопрос:

– Выходит, нам никак без Гражданской войны не обойтись? А жаль.

– Так и выходит.

Степан Алексеевич Бережнов десяток раз перечитал Ленина, покрутил письмо в руке, сказал:

– М-да. Разумнее и сказать нельзя. Как гвоздь в стенку вбил. Верно, ежли все переплелось и перевилось, попробуй расплести этот клубок, один сказ: рубить его надо и разбирать по концам. Одно худо, Федор Андреевич, с чего это ты ивайловцев на нас науськиваешь, а? Нет? Знать, они, не вняв правды, сами пришли. Но ить так и будет, сегодня они пришли с миром, а завтра придут с войной. Это ниче, ежли бы Гражданская война шла промеж большевиками и капиталистами, но ить в нее втянется и мужик. Худо. Я тебе по чести скажу, что сам чешу кулаки, с кем бы подраться, но вот вчитался, пригляделся – страх берет, оторопь под сердцем. Можно втянуться, запутаться, а я и без того весь в путне.