— Я хотела, — в замешательстве начала Маря. — Я искала… — Она запнулась, словно не решалась что-то открыть.

— Залетку? — весело кинул ей от машины Жогалев. — Так они есть и поближе, — и ткнул пальцем себя в грудь.

— Сдался ты ей! — поддел шофера стриженый землекоп. — Теперь на соседнем участке скрепер водит Сенька Юшин. Не тебе чета.

Кое-кто засмеялся. Маря еще гуще покраснела, обидчиво замкнулась. Все знали ее диковатость, упрямый, скрытный характер и поняли, что теперь от девушки и слова не добьешься. Молча проглотила хвощинскую шпильку и Баздырева. Молодежный бригадир действительно сделала уже три прогула и всякий раз из своих «экскурсий», как начали называть ее отлучки, возвращалась усталая, в пыли.

Желая прекратить тяжелый, затянувшийся спор, Андрей Ильич предложил осмотреть полотно дороги. Кстати, и его это отвлечет от мучительных дум о жене и Молостове, «собиравших ягоду». К границе соседнего участка вместе с ним пошли начальник облдоротдела, члены штаба, десятник. Газик следовал сбоку по объездной дороге.

— Шоссе на этом отрезке имеет уклон более одного градуса, — остановясь, заметил Камынин прорабу. — Поэтому дренажные воронки вам следует делать под углом в пятьдесят — шестьдесят градусов, а не перпендикулярно к оси. Поправьте.

— Ошиблись трошки.

Так прошли они с километр и здесь расстались: облдоротделовское начальство поехало дальше. Когда машина завиляла между налитыми водой колдобинами, Хвощин сказал с кривой улыбкой:

— Командуешь, Андрей Ильич?

Этого вопроса Камынин ждал.

— Долг обязывает, Николай Спиридонович.

Взгляды их встретились в полутьме закрытого кузова.

— Ты, верно, Андрей Ильич, думаешь, что я обижен? — подавляя тяжелый гнев, заговорил Хвощин. — Плохо меня знаешь. Я власть в руках держу не первый год… и хочу дать тебе совет на будущее: если станешь полным хозяином производства, не дискредитируй при подчиненных своего заместителя. Повторяю: не о себе толкую, я ведь сам первое лицо в дорожном отделе.

— Совет принимаю. Только я не дискредитировал тебя, Николай Спиридонович. В первую очередь за трассу отвечаю я, поэтому и имею право отдать распоряжение. Почему при людях? Сам допустил. Кто не досмотрел прорыва в Чаше? Надо было о нем раньше поставить в известность, мы бы посоветовались и нашли выход.

— Уже считаешь, у меня совсем силы нету?

— Вдвоем-то легче? Виноваты оба, и оба должны заштопать эту дыру.

Продолжать спор при шофере Хвощин не стал. На Детчинском участке он вышел из машины, а Камынин поехал осматривать каменные карьеры, расположенные под Суходревом. Стычка с Хвощиным оставила в нем тяжелый осадок. Как он всегда старался избежать ее! Работать-то надо плечо в плечо! И в то же время с каждым днем чувствовал, что рано или поздно, а придется «выяснять отношения». В этом споре он всячески сдерживался и был доволен, что и Хвощин не позволил себе распоясаться. Но понимал отчетливо, что его добрые отношения с начальником доротдела кончились и они вступили в борьбу.

Хмуро покачивался Камынин на задней подушке газика, где сидел до этого с Хвощиным. Не проехал он, однако, и километра, как незаметно для себя вновь отдался ревнивым думам о жене. Ему вспомнилось, как Варя еще весной в чашинском Доме колхозника рассказывала о поездке в грузовике с Молостовым, вспомнилось, как она рвалась после отпускных воскресений из дому обратно на свой участок, и опять, и опять на душе становилось гадко, противно. Чем он провинился перед Варей? Несколько раз Камынин собирался трезво обдумать, что ему делать, и не мог: обида, гнев, самолюбие душили его. Сегодня среда? Скоро жена приедет на выходной, и он все выяснит.

Почему-то взгляд Андрея Ильича приковал ястреб: распластав могучие крылья, бурый хищник плавно кружил над лесом, зорко высматривая добычу — беспечную птаху.

Вернувшись с Омутовки, Варвара Михайловна узнала, что в лагере был муж; косынка выпала из ее руки, всем существом овладело какое-то странное оцепенение. Может, и лучше, что они не встретились?

За обедом Варвара Михайловна почти ничего не ела, погруженная в тягостные переживания, не слышала обращенных к ней вопросов; мостовщику, страдавшему желудком, дала лекарство от бессонницы.

— Да вы не заболели? — с тревогой спросила ее Маря Яушева. — Посмотрите, у вас и ногти синие.

— Чепуха. Немного перекупалась.

Что, если она действительно заболела? Варвара Михайловна не удивилась бы этому. Она и в самом деле чувствовала себя отвратительно. Ей вдруг захотелось остаться совсем, совсем одной, ни о чем не думать. Неужели она такая безвольная? Варвара Михайловна очутилась в положении человека, который плыл на лодке через реку, вдруг упустил весло и оказался во власти течения. Что с нею творится? Ведь так недолго и до разрыва с Андреем.

Как-то Варвара Михайловна спросила себя: долго бы вспоминала она о весенней поездке с Молостовым в кузове грузовика? Безусловно нет. Обстоятельства вновь столкнули их, и вот она запуталась. Молостов упорно не оставлял ее ни на один день. Сегодня сам вызвался идти с женщинами на Омутовку; после купанья она принялась с тачечницами собирать ягоды — и он остался.

Еще в тот день, когда «медицинский» шалаш собирал грибы, Варвара Михайловна твердо решила не идти на свидание к реке и сразу почувствовала облегчение. Сейчас ей очень захотелось домой, к сыну, к Андрею. Что бы она только не отдала за возможность поехать сегодня после работы в Моданск! Она бы села на диван, на любимое местечко под фикусом, рассказала Андрею историю отношений с Молостовым, ничегошеньки не утаила. Почему до города так далеко? Пешком бы пошла. Осталась бы в семье на день, на два дня, на три, в поликлинике всегда можно достать справку о болезни. Да она согласна сейчас уехать хоть на Памир, хоть в якутскую тайгу, только бы не сидеть в этом ужасном, опротивевшем лагере!