Иные супруги расходятся оттого, что опостылели друг другу, устали от безобразных сцен, от оскорбляющих человеческое достоинство драк. У нее же с Андреем не произошло ни одного скандала. В чем же тогда причина? Просто она гадкая, легкомысленная? Именно так. Это она оказалась недостойной Андрея. Павел Молостов сперва разжалобил ее своей судьбой, потом сломил волю, и она согнулась, точно камышинка под колесом? Но ведь раньше-то Андрей был лучше в с е х? Встреться ей в те годы Молостов, она, может, и не оглянулась бы на него.

Эх, что рассуждать впустую? Поздно. Андрей найдет себе женщину более достойную, которая не будет требовать его всего целиком. Уж если взглянуть в самую глубину и докопаться до причин, отчего она, Варвара Михайловна, изменилась, то лежат они в том, что первым изменился именно Андрей. Да, муж уже стал не таким, каким был восемь лет назад. У него теперь совсем другие чувства. Это и внешне несколько другой человек. Андрей раздался, чуть пополнел, стал менее подвижным. Раньше он весь был внимание, не спускал с нее влюбленных глаз, старался угадать каждую мысль, желание, то и дело подходил, целовал, помогал готовить обед, накрывал на стол. Когда Андрея не было дома, она знала, что он думает о ней, и все равно чувствовала его рядом. Сейчас он мог спокойно смотреть, как она, вернувшись из магазина, хлопочет над стиральной машиной или возится на кухне, и читать на диване газету. «Я ведь тоже устала, — говорила она с упреком. — Феклуша с Васяткой, а я и в больнице и тут. Неужели не можешь накрыть на стол?» Муж отвечал с раздражающим, умышленным хладнокровием: «Но ты сейчас отдохнешь. А у меня после ужина совещание в облисполкоме». Варвара Михайловна отлично понимала, что по-своему он прав, и все же возмущалась: раньше он не сказал бы так. Значит, переменился, отяжелел, меньше любит, смотрит как на собственность. И после этого она еще должна интересоваться дренажными работами, осадкой почвы, грузоподъемностью скреперов?

Вот Павел Молостов совсем другой. Этот никогда не остынет, вечно будет носить на руках. А вдруг и он потом охладеет? Неужто таков общий противный «закон физиологии», о котором ей не раз толковал Андрей: «И голуби не всегда воркуют»? Может, она впоследствии и с Павлом разойдется? За что же тогда будет страдать Васятка? Значит, правильный выход — довольствоваться тем, что есть?

И тут Варваре Михайловне почудилось, будто кто-то бродит вокруг шалаша: шаги были тяжелые, мужские. Уж не Молостов ли? Она передвинула голову на холодное место подушки, подумала, как сладко сейчас заснет, — и села в постели. В ушах родился тоненький, как волосок, звон: так звенит тишина. Вот он, Павел, опять рядом. Теперь им никто не помешает. Варвара Михайловна почувствовала, как от макушки к шее и вниз по плечам, по спине пробежали морозные искорки: такие бывают, когда опускаешься в горячую воду. Стало и страшно и радостно. До чего Павел ее любит и как, наверно, страдает! А она сама? Она всего-навсего женщина. Кого не тронет такая страсть, глубина чувства? Да чего там — теперь выбор уже сделан. Наоборот, противно, что надо таиться. Павла она отлично понимает. Это человек сильный, деловой, но какой-то беспризорный. Из него может получиться отличный инженер, только он считает себя в чем-то обойденным жизнью. «Один. Студент» — это у него раз желчно сорвалось с языка. Глядишь, разменяется на мелкую, временную любовь, потянется к вину: выпить он не прочь. Долго ли опуститься? Его надо поддержать. Павел любит ее, и она должна ему помочь. Андрей уже пробил себе дорогу, он не согнется и свободно проживет без нее.

Необыкновенная легкость, что-то похожее на вдохновение охватили Варвару Михайловну. Торопливо, дрожащей от нетерпения рукой она нашарила у изголовья платье — и вдруг ее оглушил громовой голос, заскрежетавший над самым ухом:

— Ко-орр… кусе… лли!

От ужаса Варвара Михайловна зажмурилась и словно окоченела с подолом платья, зажатым в кулаке. Надо было спрятать платье под одеяло или хотя бы отдернуть руку, но у нее не хватило сил пошевелиться. Маря так же негромко, почти шепотом повторила:

— Комары закусали?

Она помолчала, как бы выжидая, вновь заговорила:

— И мне спать не дают. Так и жужжат над ушами, весь лоб в волдырях. К дождику злые, что ли?

Дольше таиться не было смысла, Варвара Михайловна растерянно произнесла:

— Я, наверно… пить захотела.

— Сейчас я вам принесу из бочки. Хоть освежусь на воздухе.

— Нет, нет. Я… подожду до утра. Я… зачем тебе беспокоиться.

И, сунув обратно платье, Варвара Михайловна легла. Встать на глазах у подруги, выйти на свидание к другому, пока еще не мужу, у нее не хватило решимости, сил. Она свернулась в комочек, старалась не дышать. Из глаз ее текли слезы, она уже ни о чем не думала, только плакала. И так и не заметила, как вновь заснула — на этот раз удивительно быстро и крепко.

Где-то в ольшанике на берегу Омутовки щелкнул, умолк, снова щелкнул, звучно, свежо, протяжно свистнул и вдруг зачвокал, залился соловей — и лес словно обмер, затих, внимая певцу.

Миновали те дни, когда на Чашинском участке с зари до сумерек грохотала камнедробилка. Теперь на обрезе не белело ни одной кучи камня. Ливни густо засеивали землю, лошади выбились из сил, подвоз на них почти прекратился. Немногим лучше обстояло дело и с машинами. Порожняком они еще добирались до карьера, а на обратном пути, тяжело груженные, буксовали, заваливались в колдобины: приходилось вытягивать трактором. По разбитым, размокшим проселкам давно не ездили, земля рядом с ними была вкривь и вкось исполосована колеями, будто черными ремнями обмотана: это бедолаги-шоферы искали объездных путей. Наконец Жогалев отказался выезжать в рейс.

— Что я, боров? — с ожесточением заявил он Баздыревой. — Мне надоело отлеживаться в лужах. Каждый день в сапогах хлюпает, портянок сухих не напасусь.

— Другие ездят, а ты на кишку ослаб?

— Ослаб. Вы, Матрена Яковлевна, нынче где ночевали: в шалаше? Под одеяльцем? А я с вечера до одиннадцати утра, как сыч, гукал в колдобине. Что я… ревматизный? Мне нечего в грязи лечиться. Вон Гунин ваш порвал трехтонку? Пе-ре-до-вик! Теперь на неделю в ремонт ставить надо. Вернусь без машины в райпотребсоюз, мне что скажут?

— Приказ я даю. Понял? Я и отвечу.

— Знаю. С вас-то мой директор не спросит, побоится руки обжечь, а с меня такую стружку снимет — останусь голенький. Что хотите делайте — не поеду. Вот подвянет…

Уперев руки в бока, вытянув по-гусиному шею, Баздырева точно выстрелила в него глазами:

— Заметил, где я спала? В шалаше, под одеяльцем? А замечаешь, когда под одеяльце лезу? Полночные петухи пропоют. А встаю? Пастух еще стадо не выгоняет. Ты об одной машине думаешь, я ж и о грузовиках, и о катке, и о подводах… да и строителей у меня чуть не полтораста душ! Жалуется на меня народ? А вот на тебя жалуются. Десятник Окаевского карьера намедни заявил: Жогалев завсегда делает недогруз машины камнем, не выполняет план рейсов.